Измотанные, израненные уцелевшие воины подняли свои щиты, защищая умирающего царя, пока, наконец, не пали друг за другом на землю, пропитанную кровью.

ГЛАВА 9

Тот, кто струсил

Бритос и Агиас скакали день и ночь, останавливаясь ненадолго, чтобы перекусить или поспать, при этом один из них часто оставался на страже без сна. Талос на своем муле молча следовал за ними на расстоянии тридцати шагов.

Повсюду они наблюдали панику; население центральной Греции покидало свои дома и искало убежища в горах, унося вместе с собой свои жалкие пожитки. Те, кто не могли двигаться, оставались позади в ожидании худшего. В первый день своего путешествия они проехали Орхомен и Коронею и на закате прибыли в Феспии. Этот небольшой город, потерявший семьсот воинов в Фермопилах, был переполнен стенаниями женщин и детей, уже получивших известия о смерти своих мужей и отцов.

Какой-то старик бродил назад и вперед по улицам, сетуя на немыслимое бедствие. Другие сидели в дверях храмов, моля о смерти. В воротах города к троим всадникам приблизился почти слепой старик, согбенный прожитыми годами. Он поднял глаза, красные и распухшие от слез, к лицу Бритоса:

— Кто вы? — спросил он дрожащим голосом.

— Мы фокейцы, — без колебаний отвечал Бритос. — Мы только что прибыли из ущелья Анопея. А ты, старик, как тебя зовут? Что тебе от нас нужно?

— Диадром, я отец Демофила, военачальника феспийских воинов, которые остались сражаться с Леонидом. Пожалуйста, скажите мне, правда ли, что никто не уцелел? Что они все мертвы?

— Да, старик, то, что ты сказал, — правда, — отвечал Бритос. — Они не могли покинуть свои посты… они погибли героями.

— А вы… — продолжал старик, и его голос задрожал еще сильнее: — …вы не фокейцы. Я узнал по тому, как вы разговариваете, по вашему говору… вы лаконийцы, спартанцы!

Бритос содрогнулся.

— Вы спартанцы! — выдохнул старик. — Почему вы здесь? Вы бежали с поля битвы! Вы оставили своих товарищей!

Бритос подал сигнал Агиасу и Талосу и пустил свою лошадь галопом по улицам почти опустевшего города. Старик упал на колени в пыль, рыдая.

— Вы покинули их, — повторял он, и глаза были полны слез. — Вы оставили их умирать…

Они выехали из города в молчании, в темноте, освещаемой лишь полумесяцем, поднимающимся между оливковых деревьев. Пока они ехали, Агиас молча наблюдал за своим спутником; Бритос склонил голову почти на грудь. Неожиданно, подавленный такими страданиями, Агиас выпалил:

— Хватит! Достаточно, Бритос. Задача, поставленная перед нами, ужасна и неблагодарна, но кто-то же должен был ее выполнить. Наш долг на этот момент значительно более сложный, чем долг наших товарищей, которые погибли со славой, смертью храбрых, рядом с царем Леонидом. Их имена будут воспеты поэтами, а наши останутся в тени, в забвении, если вообще не в полном бесчестии. Но разве мы могли отказаться из-за этого?

— Разве ты не слушал, что сказал старик? — грубо спросил его Бритос. — Ты не слышал его, Агиас? Он скорбит о своем сыне, который пал с нашими людьми, он принял нас за трусов, которые бежали в страхе. И, как трусы, мы прячемся и лжем…

— Послушай, — заговорил Агиас. — Это послание должно иметь потрясающее значение; оно содержит нечто большее, чем просто сообщение о том, что горный проход сдан врагу. Если царь Леонид доверил нам такую ужасающую миссию, то, вероятно, потому что ему необходимо заявить эфорам и царю Леотихиду о чем-то крайне важном. Разве ты не помнишь своих собственных слов? Наши пелопоннесские союзники, безусловно, уже доставили известие о нашем поражении при Фермопилах еще до нашего приезда.