– Когда ты поняла, что это была Энни, там, в отделении скорой помощи, это как-то повлияло на твои действия? – спросил он. – Я хочу сказать, пытаясь спасти ее, ты делала все так же, как если бы она была просто какой-то…

Должно быть, он увидел выражение ее лица, потому что слова застыли у него на губах.

Оливия резко встала, ее пальцы сжимали стакан.

– Ты ублюдок!

Положив книги на край стола, он подошел к ней и взял за локоть.

– Извини, Лив. Мне не следовало это говорить. Просто я… Меня все время мучил этот вопрос. Я имею в виду, что если бы я был на твоем месте, то не знаю, смог бы я…

Она выдернула руку.

– Тебе лучше уйти, Пол.

Он вернулся к столу, не глядя на нее и не говоря ни слова. Она смотрела, как он собирает свои вещи и идет к двери. Когда он ушел, она снова села – ноги были слишком слабы, чтобы носить ее по дому. Как же они были далеки от примирения, если он мог думать о ней такое! Но не думала ли она об этом сама? Не задавала ли она сама себе тот же самый вопрос в минуты мрачного настроения? Она знала ответ. Она старалась – всеми силами старалась – спасти жизнь Энни О'Нейл. Та ночь была самой тяжелой из всех, которые ей пришлось выдержать в отделении скорой помощи, и она была уверена, что сделала все, что могла, хотя ирония ситуации не сразу дошла до нее. Она в буквальном смысле держала в руках жизнь женщины, которую любил ее муж.

Пол не скрывал от нее свое увлечение Энни, и поначалу это успокаивало Оливию. «Если бы Энни представляла собой угрозу, – думала она, – то он бы таил свои чувства». Все началось с того материала, который он готовил для журнала «Сискейп». Он говорил о ней с восхищением, быстро превратившимся в безоглядное поклонение. Это было похоже на болезнь. Он заверял ее, что это было только с его стороны: Энни едва помнила о его существовании. И все же он не мог говорить ни о чем другом. Оливия выслушивала пространные описания красоты Энни, ее беспредельной щедрости, очаровательной насмешливости, неисчерпаемой энергии и необыкновенного художественного таланта. Она слушала с притворным интересом. «Это временно, – говорила она себе. – Это пройдет». Когда же это не прошло, она осторожно, тактично предложила ему ненадолго съездить за границу. Нет, сказал он, Оливия не могла этого понять.

Не могла понять до тех пор, пока Пол не упомянул двоих детей Энни. Тогда Оливия почувствовала реальную угрозу. Пол был одним из шестерых детей в крепкой, дружной семье. Ему недоставало семьи, похожей на его собственную, а все медицинские тесты указывали на то, что виновницей их бездетности была Оливия. В конце концов прошлой осенью она сделала операцию, чтобы увеличить вероятность зачатия, но к тому времени было уже слишком поздно. Даже в больнице, держа Оливию за руку после операции, Пол говорил об Энни – однажды та стала донором костного мозга.

– Можешь себе это представить? Перенести операцию, чтобы спасти жизнь совершенно незнакомого человека?

– Да, Пол, ты меня убедил, – первый раз в ее голосе звучало раздражение. – Она святая.

После этого он перестал говорить с ней об Энни, и это обеспокоило Оливию еще больше, ведь из его задумчивого молчания было ясно: Энни по-прежнему занимает его мысли. Он беспокойно спал. Худел. За завтраком перекладывал еду с одного края тарелки на другой. Он терял нить разговора, не мог найти ключи от машины, бумажник. Когда они занимались любовью – во время тщетных попыток примирения – движения его пальцев по ее коже были сухими, как пепел, и как бы ни были близки их тела, она чувствовала, что между ними появилась пропасть, которую нельзя преодолеть ни словами, ни прикосновениями.

Она спросила его прямо, были ли они с Энни любовниками, и он, не скрывая своего разочарования, ответил, что не были.