Слабо вскрикнула Бирюлька за спиной. Профи стремительно обернулся. Виктор Петрович Котов стоял на полусогнутых ногах в проеме комнаты-ниши и держал в руке пистолет. На потном лице появилось подобие улыбки.

— Ну что, сука? — сказал он. — Не ожидал? Сейчас ты сдохнешь… мразь, плебей… сука.

Профи смотрел спокойно и внимательно. Страха не было вовсе. Он видел подрагивающие мокрые губы, дергающуюся щеку. Видел голые волосатые ноги, торчащие из высоких женских сапог. Дурдом, подумал он, а вслух сказал:

— Нет, это ты подохнешь, мразь.

— Котов дернулся, как от удара, вскинул пистолет. Профи швырнул ему в лицо наручники и резко нырнул вправо — вниз. Оглушительно ударил выстрел, обожгло затылок… Выстрелить второй раз «гестаповцу» уже не пришлось: Профи захватил руку с пистолетом и сбил его с ног.

— Смотри-ка, «Вальтер», — удивленно сказал он, осматривая «пушку». — Все-то у тебя — экзотика!

После выстрела, который стал результатом грубейшей ошибки — потери бдительности, Профи стал абсолютно спокоен. Ощущение нереальности прошло, он настроился выполнить то дело, ради которого пришел сюда. Через двадцать секунд Виктор Котов был прикован наручниками к кольцу над головой. Бирюльку Профи прикрепил за одну руку к другому кольцу, расположенному значительно ниже. Она могла сидеть на полу.

— Как тебя зовут-то? — спросил он.

— Лида.

— Ты этому — кто?

— Никто… по вызову я.

Профи задумчиво почесал бороду и сказал:

— Разберемся… Если к нашим делам непричастна — останешься живая. Если нет…

Профи выдвинул черное кресло из угла — длинная щепка отколота выстрелом Котова — и сел в него по-хозяйски, с пистолетом в руке.

— Приступаем к работе, — буднично сказал он. — Вопросов у нас сегодня много. Ну, слава богу, и время есть. А звукоизоляция здесь хорошая — окна-стеклопакеты, ковролин на полу… это кстати. Ты ведь, господин Котов, кричать будешь громко. Обещаю.

Ну, в общем, нашли. Не бог весть что, но… справили новоселье, обосновались…

Федор умирал. Днем он промышлял на рынке около метро «Академическая». Дождь лил с самого утра, без просвета, без перерыва. Все складывалось неудачно. Из-за погоды торговля шла плохо, ларечникам рабочие руки не требовались. Оставались пустые бутылки, но и тут получалось хреновато.

…В большой ржавой урне Федор увидел сразу три пивные посудины — полторы тыщи. Нагнулся достать, и в ту секунду тяжелая дубинка обрушилась на спину. Раздался смех. Двое младших сержантов ППС весело смеялись, глядя, как бомж влетел мордой прямо в урну. Здоровенный мордатый мент ударил бомжа беззлобно, несильно, но даже этого удара оказалось достаточно, чтобы хилый Федор крепко врезался грудью в металлический обод. В глазах потемнело, резкой болью перехватило грудь… Над головой смеялись. Он с трудом разогнулся, на лбу прилип окурок. Менты рассмеялись еще заливистей.

Те бутылки он все-таки забрал и «домой» вернулся не пустой. Пустому-то хоть совсем не приходи, Галька и так нахлебником зовет. Добрел, принес и выпить, и кой-чего покусать. Выпили, привычно поругались. А к вечеру боль в груди стала невыносимой, поднялся жар. Даже Галька — а баба она вредная, наглая, — почувствовала неладное.