— Может тебе, Федька, того… врача? А? Спросила и сама знала, что глупость.

Какой врач поедет в подвал к бомжу? Такие чудаки бывают только в кино, но не в жизни. А уж жизнь-то Галька знает. Через час Федору стало еще хуже, периодически он терял сознание, бредил. К полуночи — с удара ментовской дубинки прошло семь часов — он уже не приходил в сознание. (Младшие сержанты Бурчаков и Марченко в это время трахали в одном из ларьков молоденькую пьяную девицу.) Гальке стало страшно. Она вспомнила вдруг, как зло и беспощадно ругала Федьку. Иногда била. Если на опохмелку хватало только на одного — она всегда отбирала. Федор был неудачник даже в мире бомжей. Но все же они вместе прожили больше года. Почти семья… Это редкое явление. Когда она прошлой зимой болела, Федька доставал какие-то лекарства, принес банку малинового варенья. Выходил.

Она почувствовала, что в этой гребаной жизни на нее накатывает еще одна беда. Разве мало их было? За что же ты, добренький боженька, посылаешь еще? За что? Галька нащупала маленький крестик под грязным свитером. Этот крестик был единственным предметом из той жизни, где ее звали не Галька-Война, а Галина Васильевна. Тридцативосьмилетняя женщина (а на вид — все пятьдесят) в темном подвале заплакала от страха и одиночества.

— Сволочь ты, Федька, — сказала она. — Вот ты умрешь, а я что же? Я когда подыхать буду — хоть какая-нибудь сука по мне поплачет? Ох, господи! За что?

Бог молчал. Тускло светил огарок и хрипел Федор. В три часа ночи он затих. Заявлять властям о смерти бомжа-сожителя Галька не стала, не дура же. Запросто могут пришить дело. А чего? Самый реальный вариант поднять процент раскрываемости. На заказных не поднимешь, а тут совместное распитие, обширная гематома на груди, сломанное ребро. Бери, нахер, эту бомжиху — и коли! Заодно можно еще пару глухарей или квартирных кражонок ей подвесить. Колись, блядь неподмытая!

…Обломком доски она выгребла в песке яму, затолкнула туда тело. Допила за упокой души остатки водки. Засыпала яму в полной темноте — свечной огарок догорел, а другого не было.

Когда пьяненькая Галька-Война уснула, к могиле Федора собрались крысы.

Пятнадцатисантиметровый слой рыхлого песка они преодолели быстро.

Впереди, метрах в ста, светился павильончик «24 часа». Профи пустил двигатель и подъехал туда. Это было не очень осторожно, точнее — глупо, но ничего поделать с собой он уже не мог. В магазинчике было тепло, играла музычка, витрина искрилась десятками бутылок алкоголя. Покупателей не было, негромко разговаривали кассирша и милиционер-охранник. Профи купил бутылку коньяка за восемьдесят тысяч, пластиковый стакан и пачку печенья. Расплатился из толстой пачки денег, «конфискованных» у Котова. И милиционер, и кассирша посмотрели на пачку удивленно.

Когда Профи вышел, мент быстро подошел к двери и засек номер Зоиной «двойки». Записал в блокнотик. Этот урод с шальными глазами сержанту определенно не понравился. Одет как гопник, тачка говно, а бабок — немерено! Хорошо бы проверить документы. Но сейчас сержант был не на службе, а на халтуре. И платят ему совсем не за то, что он проверяет документы у покупателей.

Профи отъехал недалеко. Он свернул во двор соседнего дома, заглушил двигатель и открыл коньяк. Наполнил стакан до краев и залпом выпил. Через несколько минут по телу разлилось тепло, к Профи вернулась некоторая способность соображать. Так, прикинул он, домой сейчас ехать нельзя. Ночью влететь запросто… гаишников, как собак нерезанных. Без документов, под стаканом, да еще с оружием. Можно, конечно, откупиться — деньги есть. Сколько именно он взял у Котова, Профи не знал. Запихнул, не считая, в карманы куртки. Он не считал это ограблением: деньги нужны ему на дело. На розыск Бойца, на ликвидацию Бегемота.