|
С него лило всё сильнее, и кое-где эти потоки уже касались далёких лесистых холмов. Вся листва сейчас была от пронзительно-оранжевого цвета до черного лакового. Нарастал какой-то звук, смутно знакомый. Не чувствуя ног, не зная зачем, Юра пересёк спортплощадку и подошёл к самой проволочной ограде. По ту сторону проволоки начиналось болото: кровь вместо воды и чёрный обугленный камыш. В болоте сидела, завалившись по рубку и выставив корму, машина разминирования, вся обросшая рыжим волосом. Сейчас её словно невидимыми тросами медленно тянули вперёд и вверх, и глубоко ушедший в трясину трал вздымал на поверхность исполинский ком грязи и спутанных корней. Но это происходило как бы на экране, и чем дальше, тем грубее становилось изображение, полностью пропала глубина, выцвели краски, кадры задёргались… Потом Юра без всякого удивления увидел, как из-под края экрана, в который на глазах превратился пейзаж, выбрались два человечка в чёрном, подхватили материю и с видимым усилием поволокли в сторону, и ровно по танку пробежала щель, расширилась, — и с ржавым застоявшимся скрипом занавес — теперь видно было, что это именно занавес — стал раздвигаться. По ту сторону ничего не было видно; глаза Юры, привыкшие хоть и к алому, но яркому свету, с трудом различали оттенки чёрного. Кажется, там была ночь, платформа электричек с небольшим навесом от дождя и снега, одинокий фонарь; под навесом сидел человек; человеку было холодно, ветер косо нёс дождь, или снег, или ледяную крупу, попадая в конус света, льдинки остро вспыхивали на миг, как бы воспламеняясь, и тут же пропадали. Раздался далёкий гудок, и человек шевельнулся… Юру отвлёк треск позади. Словно великан шагал по огромным пустым деревянным ящикам. Он оглянулся. Жилые вагончики один за другим складывались внутрь себя, как китайские «волшебные шкатулки», реквизит фокусника; в детстве у него был набор таких, семь штук, и если знать, куда нажимать, то в самую большую можно было поместить шесть тех, которые поменьше, хотя каждая была вроде бы полна игрушек, конфет, чего-то ещё. Обманка была в том, что все думали, что они вставляются одна в другую, как матрёшки, то есть маленькая в ту, что чуть побольше, и так далее; но матрёшки-то пустые; шкатулки же хитрым образом превращались в плоский блинчик толщиной в тонкую книжку и складывались одна на другую — а потом, когда ты их вынимал, мгновенно расправлялись и снова делались шкатулками… И сейчас он видел как бы повторение этого фокуса, у вагончика втягивалась крыша, стены падали сверху, всё это невозможным образом складывалось пополам, и ещё раз пополам, собиралось в гармошку, — и почти исчезало. И так быстро, вагончик за вагончиком… У сборных домиков стены, наоборот, падали наружу, образуя крест, над которым каким-то образом держалась крыша, потом стены стремительно втягивались под пол, мебель опрокидывалась внутрь себя и исчезала, крыша ложилась на всё это сверху — и снова пополам и ещё раз пополам, и в гармошку — и вот почти ничего… Дёрн, которым выложено было пространство между строениями, скатывался, как линолеум, в несколько рулонов, и под ним Юра с оторопью увидел чёрный надтреснутый лёд. Лёд был толстый, но прозрачный, такой бывает на реках вблизи стремнин. Дёрн уже скатался почти весь, и Юра, движимый смутным любопытством, сошёл с последнего кусочка — размером с поддверный коврик — и ступил на лёд. Вот для чего нужны были кроссовки с мягкой подошвой, догадался он: они почти не скользили. |
