– Кто бы говорил о приличиях.

– В своих страданиях ты сама виновата.

– Как это – сама?

– Нечего было торчать под окнами. Зашла бы – и дело с концом. Мы бы тебе были очень рады.

– Я в групповом сексе не намерена участвовать! – отрезала Каролина. – Это омерзительно.

– Согласен. Но у меня даже мысли такой не было. Посидели бы чинно и благородно, попили чаю…

Каролина уставилась на меня с остолбеневшим видом. Она никак не могла понять, шучу я или говорю вполне серьезно. Я ответил ей взглядом невинного агнца.

– Не-на-ви-жу… – Она произнесла это слово по слогам, сквозь зубы, – и неожиданно разрыдалась.

Я утешал ее, как умел. Каролина никак не могла остановиться, плакала взахлеб, орошая слезами все, что только можно было. Мои носовые платки вскоре стали мокрыми, поэтому пришлось взять полотенце.

Я ее понимал. И даже сочувствовал. Все ее треволнения – праведные или нет, не знаю, и не готов судить – сконцентрировались в отчаяние, выплеснувшееся наружу соленым бурным потоком.

Наконец она притихла, лишь горько всхлипывала. Мы представляли собой идиллическую картину, где-то похожую на известное полотно старинного мастера под названием "Возвращение блудного сына".

Сидя на кровати, Каролина спрятала голову у меня на груди (или несколько ниже – не суть важно) и вполголоса стенала. А я, закутавшись в белую простыню, как брамин-йог, – мне так и не удалось одеться – покровительственно поглаживал ее по голове, стоя перед девушкой в позе заботливого родителя, жалеющего свое неразумное чадо и отпускающего ему грехи. Так продолжалось добрых полчаса.

– Будет тебе… – наконец сказал я строго и отстранился. – Иди в ванную. Горячий душ тебя взбодрит и освежит. А я тем временем приготовлю яичницу… и чай, если не возражаешь.

Она покорно кивнула и скрылась за дверью ванной…

Завтракали мы в полном молчании. Говорить было не о чем. По крайней мере, пока. Каролина сосредоточенно жевала, не поднимая глаз от тарелки.

Мы так увлеклись процессом принятия пищи, что не услышали шагов под окнами. Зосима вошел без стука.

Он был чем-то сильно расстроен. Сняв обувку, – на этот раз мой приятель предпочел бахилам сандалии – он с убитым видом уселся возле двери и начал раскуривать трубку. Зосима даже забыл поздороваться.

– У тебя что-то стряслось? Неужели Машка заболела? – спросил я, недоуменно хмурясь.

– Машка в порядке… – Зосима тяжело вздохнул.

– Только не вздыхай, как беременная корова, а объяснись.

– Дык, я потому и пришел… – Он выпустил клуб дыма. – Беда пришла, Иво…

– Нашел чем удивить. В последнее время беда из нашей деревни и не уходила. Она здесь получила постоянную прописку. – Я искоса взглянул на вялую Каролину.

Удивительно, но на слова Зосимы она почти не среагировала, только мельком посмотрела в его сторону с полным (а может наигранным) безразличием.

– Ну, и в чем она заключается, твоя беда? – Я тоже закурил.

– Ты знаешь, почему к нам врачей прислали?

– А он их об этом всю ночь расспрашивал, – неожиданно вступила в разговор Каролина, криво ухмыляясь.

Зосима посмотрел на нее с недоумением.

– Барышня не ведает, что говорит, – сказал я с отеческой заботой в голосе. – Ей сильно нездоровится.

– А-а… – Зосима понимающе кивнул. – Попрошу Дарью, пусть придет.

Бабка Дарья слыла в деревне ведуньей и народным лекарем. Действительно, в военные годы она служила медсестрой в госпитале и даже ассистировала во время хирургических операций.