— Почему?

— Не знаю. Пытаюсь понять, но пока не получается. Вот только что был изгнан его милейшей секретаршей из приемной. Говорит: «Ходют тут всякие».

— Вот зверье! А вы не ходите к ним больше! — искренне возмутилась Саша.

Иратова позабавила ее детская наивность — «не ходите», легко сказать.

— Видите ли, — пожаловался он, — дело в том, что Трошкин до последнего момента занимался моей предвыборной кампанией. Так что его неожиданный демарш — большая неприятность для меня.

— А, понимаю, — кивнула Саша.

— Поможете мне? — неожиданно спросил Иратов, сам себе удивляясь. Девочка, конечно, хорошая, правильная, это видно, но ведь совершенно посторонняя.

— Как? — Саша насторожилась.

— Вдруг вам удастся выяснить, что случилось, почему Трошкин меня кинул и кто за всем этим стоит. А кто-то точно стоит, — закончил он убежденно.

— Я попробую, — неуверенно сказала Саша. — Но вряд ли Александр Дмитриевич станет со мной откровенничать.

— А вдруг? — Иратов виновато развел руками. — У меня совсем плохи дела, поверьте. Мне всего и надо — понять, кто объявил мне войну.

— Ну да, ну да. — Саша задумалась.

— Спасибо вам. — Иратов окончательно разволновался. — Вы уже второй раз меня выручаете. Я ваш должник, правда, правда.

— Я позвоню вам. — Саша помахала ему рукой и скрылась за ближайшей дверью.

— Буду ждать. — Иратов уныло побрел к выходу, решив к Трошкину больше не ломиться.

В холле первого этажа висел большой портрет президента фонда. Глянцевый и подретушированный Трошкин приветствовал гостей голливудской белозубой улыбкой и ласковым взглядом. Иратов остановился перед портретом, сказал: «Извини, что без цветов, а то положил бы к подножию» — и, глядя на бывшего приятеля, на его галантерейно-приторный образ, вдруг совершенно не к месту вспомнил Женю.

… Первая любовь Вадика Иратова, третьекурсника МГИМО, была, как и положено, несчастной. Собственно, обреченность и, как говорили, бесперспективность пылкого романа Вадима и Жени ни у кого не вызывала сомнений. Женя Фрадкина, девочка из профессорской семьи, играющая на скрипке и «балующаяся», как она сама говорила, живописью, и начинающий комсомольский функционерчик из деревни Красный путь — бывают ли более нелепые сочетания? Женина мама пришла в ужас, когда ей представили «нового мальчика». Особо болезненный след оставил в мамином сердце пламенный рассказ Иратова о работе партийного бюро факультета.

— Лучше бы ты говорил о надоях, — хохотала потом Женя. — Или о покосах. Разговоры о комсомоле всегда вызывают у мамы мигрень.

— Да я ничего вроде не сказал, — оправдывался Иратов. — Молчать ведь тоже неприлично.

— В принципе мама совершенно права, — говорила Женя. — Ты — ископаемое. С явными карьеристскими замашками. Ужас!

Они оба знали, что категорически не подходят друг другу и что скоро, очень скоро им предстоит расстаться, и уверенность в недолговечности их отношений, в обреченности их любви придавала роману особую остроту и надрывность. Все встречи, все разговоры, все поцелуи в подъездах воспринимались ими как последние. Они начинали прощаться, едва увидевшись, причем прощаться навсегда, и потому каждая встреча проходила на пике эмоционального напряжения, доставляла обоим непереносимую болезненную радость.

Глупейшие разговоры о том, кто должен сказать последнее решительное «Прощай», велись часами.