— Вы не знаете? — удивилась Саша.

— Друг — слишком сильно сказано. Мы были компаньонами, у нас были общие дела. Он умен, энергичен, ловок. Что вы хотите услышать?

— А теперь у вас нет общих дел?

— Теперь — нет, — жестко сказал Трошкин.

— Почему? Вы поссорились? Он вас подвел? Или…

— Или. — Трошкин дал понять, что не расположен беседовать на предложенную тему. Но Саша не намерена была идти на поводу у капризного собеседника.

— Ладно, не хотите рассказывать — не надо, — обиженно сказала она. — Договоримся так: я к вам не лезу, но и вы меня ни о чем не спрашивайте.

— Нечестный приемчик, — улыбнулся Трошкин. — Ниже пояса.

— Ну и что? — Саша дернула плечом.

— Сдаюсь. — Трошкин поднял ладони кверху. — Но сначала объясните мне, почему вас интересует Иратов.

— Здрасьте! Я — политический журналист, а он — будущий губернатор.

— И все?

— А разве этого мало?

— Мы не поссорились, а как бы правильнее сказать? Разошлись во взглядах. Так бывает. — Трошкин погрузился в тяжкие раздумья. Его лицо доходчиво демонстрировало, что мысли об Иратове для него мучительны; что он гонит их от себя, а они, жестокие, его преследуют, и он страдает. Трошкину не терпелось немедленно сообщить Саше нужную информацию и, главное, правильную ее интерпретацию, но он понимал, что торопиться нельзя. Для того чтобы информация «легла в лузу», то есть была воспринята, ее следует попридержать. Не навязывайте собеседнику фактов, не предлагайте их сами, а заставьте его тянуть из вас эти факты клещами, заставьте просить и клянчить, и все у вас получится.

— Странный вы человек, — вдруг сказала Саша. — Вас не поймешь. Как переменная облачность.

— Да? Звучит красиво. Как изысканный комплимент, — кокетливо сказал Трошкин.

— Это не комплимент, а совсем наоборот. Хуже переменной облачности только стихийные бедствия. Потому что всегда попадаешь не в масть. Подул холодный ветер, солнце пропало — бежишь потеплее одеваться. Только оделась — появляется солнце, становится жарко, опять надо переодеваться.

— Вы хотите сказать, что…

— Вот именно. — Саша не скрывала осуждения. — Вы то скрытничаете, то откровенничаете, то распахиваете объятия, то уходите в глухую оборону.

— Готов распахнуть объятия, но только с тем условием, что вы не откажетесь в них упасть. Идет?

— С условием? Нет, не идет. В том, чтобы упасть, никакого трюка нет. Удержаться от падения — вот задача, — сказала Саша. — Обойдусь без вашей информации.

— Ладно, — сдался Трошкин. — Клянусь говорить правду, и только правду. Спрашивайте.

— О господи, я не об этом, что вы как на допросе. Я о стиле.

Трошкин усмехнулся:

— То есть вопросов больше нет?

Саша засмеялась:

— Глупо было бы не воспользоваться, правда? Журналистский зуд — разрешают задать вопрос, значит, надо срочно спрашивать. Расскажите мне о Светлане Григорчук.

Трошкин вздохнул с облегчением — наконец-то. Сама попросила.

— Раз вы спрашиваете меня, значит, вам уже рассказали о наших с ней отношениях. Впрочем, секрета я из этого не делаю, что было — то было. Света — сложный человек. И довольно несчастный. Не потому, что ее жизнь так рано и нелепо оборвалась, а потому, что она все время гналась за лучшей участью, тратила на эту дурацкую гонку все силы и потому радоваться жизни не умела.