Стоило ей отойти от его стола, как к Трошкину подскочил Иратов.

— Нравится девушка? — хитро поинтересовался он. — Понимаю, хорошенькая. Только, боюсь, на ближайшие Дни тебе женщин будет более чем достаточно.

— Слишком много женщин не бывает, — ответил Трошкин. — Женщины — не водка, похмелья опасаться нечего.

— Только водку не обижай, — засмеялся Иратов. — А что касается похмелья… Вон уже Танька к тебе подкрадывается. Так что не зарекайся.

Он быстренько отошел, уступая место Татьяне Эдуардовне Ценз.

— А вот и я, — с напускной радостью сообщила она как будто он сам не видел.

— Наконец-то. — Он взял ее за руку и поцеловал в ладонь. — Я уж решил, что ты передумала со мной общаться, радость моя.

— Да ну? — Ценз недобро прищурилась. — Представляю, как бы ты расстроился.

— Что ты хочешь сказать? — Он сделал вид, что обиделся. — Неужели ты сомневаешься…

— Нет. — Ценз усмехнулась. — Нет, Саша, я не сомневаюсь. Ни секунды не сомневаюсь. Ты не только не рад нашей встрече, но и чрезвычайно ею опечален.

— Хорошо, что ты всегда лучше меня знаешь, о чем я думаю, чего хочу и не хочу и как у меня там все устроено внутри, — начал раздражаться Трошкин. — А то бы я всю жизнь пребывал в тяжком неведении.

— Внутри у тебя ничего особенного. — Ценз уперлась взглядом ему в живот, как бы стремясь рассмотреть его поджелудочную железу. — Та же дрянь, что у всех. А что касается того, чего ты хочешь, а чего не хочешь… Валяй, у тебя есть шанс переубедить меня, что ты хочешь того же, чего и раньше хотел. Я вся внимание и готова поверить любому вранью. Расскажи мне, дорогой, о нас с тобой. А то я ощущаю неприятную нестабильность. Расскажи заодно о вас с Григорчук, а то я вынуждена питаться слухами.

— У нас с тобой все по-прежнему, — улыбнулся Трошкин и сделал попытку взять Ценз за руку.

Она вырвалась со словами:

— Мы не виделись четыре месяца. Четыре!

— Да, у меня сейчас дикий график. Начинается предвыборная кампания, и я себе уже не принадлежу. Таня, мне неловко говорить тебе такие банальности, ты же все понимаешь. На меня все жалуются, на меня все обижаются. Я к матери сто лет не заезжал!

— Я сейчас заплачу от умиления. — Ценз зло расхохоталась. — Все ждала, когда ты вспомнишь маменьку. Одно утешение — у тебя с лихвой хватало времени на Свету Григорчук.

— Да, хватало! Мне нужен их журнал! Почти миллионный тираж, а женщины, как известно, самый активный электорат. Я сказал, что ввязываюсь в выборы. Что тут не понятного? — рявкнул Трошкин. — Наши с тобой отношения всегда были хороши тем, что мы друг другу не мешали. Ты делала карьеру, я делал карьеру; ты была свободным человеком, я тоже. Что изменилось?

— Просто раньше я не знала о том, что ты включаешь в арсенал своих политических методов столь действенные средства. Слушай, а может, тебе переспать со всеми своими избирательницами? — Татьяна Эдуардовна просто исходила презрением. — Или ты решил экономить силы и окучивать только руководителей средств массовой информации? Скажи, а мужиков ты тоже совращаешь?

— Перестань! — Трошкин брезгливо поморщился. — Что ты несешь? Таня, дорогая, я тебя не узнаю.