— Я хочу, чтобы ты рассказал мне, что с тобой случилось, — сказала я, почти уверенная в том, что присутствующие сейчас вмешаются в наш разговор и не разрешат нам беседовать о том, что для меня так важно.

— На самом деле история не такая уж и длинная. Как-то я работал до поздней ночи, смена закончилась, я и пошел домой в темноте. А этот парень зажал меня в углу. Вот только что он был человеком, а потом раз — и все. Я даже как-то растерялся, схватил кусок трубы, попытался сбить эту дрянь с ног, но…

— Ничего не вышло? — рискнула предположить я.

Чейз кивнул:

— Он меня укусил.

На этот раз слова не произвели на меня никакого впечатления. Может быть, это было результатом тренировок. Каллум постоянно трудился над тем, чтобы выгнать из меня страх. Говорил, что это для того, чтобы я не боялась Чейза, но я начинала сомневаться, не происходило ли это из-за того, что какая-то часть моего «я» слишком долго была испуганной.

— Большинство укушенных умирают, — сказала я, втайне желая, чтобы Чейз посмотрел мне в глаза и прочел в них то, чего я не могла сказать вслух. — Когда Бешеные нападают, люди умирают. Они не меняются. Они просто…

Умирают, закончила я про себя.

Наши глаза встретились, и мышцы моего тела напряглись — чуть-чуть.

Как твои родители?

Я не шелохнулась. Даже виду не подала. Не подала ни одного визуального сигнала, что в моей голове зазвучал голос Чейза. И на его вопрос я тоже не ответила.

Мне сказали, ты не любишь говорить о своих родителях, беззвучно произнес он, но на самом деле мы не разговариваем.

Он понял. Слава богу, он понял. Вслух же я сказала что-то совсем другое:

— А как он тебя укусил?

— Сначала за горло. Потом за живот. Сейчас трудно вспомнить. После этого я ничего не помню. Кажется, мне удалось сбросить его с себя, но он все время возвращался. Сначала руки, потом ноги…

— Хватит, — сказала Сора, обрывая Чейза.

Он замолчал, и воздух вокруг нас, казалось, изменился, придавленный силой приказа Соры. Я перевела взгляд с Соры на Чейза, потом обратно и только тогда поняла, что он их тоже должен был слышать.

Повинуйся. Повинуйся. Ты член Стаи, ты должна повиноваться.

— Слышал, ты любишь заниматься искусством, — сказал Чейз, возможно, тоже подчиняясь приказу вести светскую беседу, вместо того чтобы говорить о том, как его методично потрошили.

Я кивнула:

— Бывает иногда.

Подумала о перепалке с Эли сегодня утром, и о частичке своего «я», спрятанной далеко-далеко, и как в одно мгновение что-то хрустнуло и появилась та сила, которая позволила мне задавать эти вопросы. И еще невероятное, несомненное желание увидеть Чейза.

— Что ты любил, когда был… человеком?

Я бы сама не хотела, чтобы мне задавали такие вопросы, но связь со Стаей я ощущала почти как поводок на своей шее — он душил меня и тащил прочь. Чтобы я не задавала тех вопросов, ответы на которые мне очень хотелось узнать.

Ты можешь с этим бороться, шепнул тоненький голосок где-то у меня в затылке. Нет, это не был голос Чейза. Это был мой голос.

Драться.

Драться.

Я в ловушке.

Драться.

Но я не стала драться. Замедлила дыхание и отбросила от себя пелену панического страха, которая грозила опуститься на меня в тот самый момент, как я осознала, насколько крепок был на самом деле мой иносказательный поводок. Жалобный вой застыл где-то глубоко в моей глотке, и я стала ждать ответа Чейза. Чего-то большего, чем пустая болтовня. Что Каллум — через своих прихвостней — позволит мне услышать на самом деле.

— До того нападения мне нравились машины, Йейтс, и чтобы в двери моей спальни был замок.