|
Он знал, что сейчас Женщина выйдет из сарая, на её лице будет столь ненавистная ему кривая улыбка, и ещё через час садовник унесет прочь Средни Ваштара, теперь уже не чудесного бога, а обычного коричневого хорька в клетке. И он знал, что отныне Женщина всегда будет торжествовать над ним, как торжествовала ранее, а он будет становиться с каждым днём всё более болезненным, уступая её деспотизму и всезнающей мудрости до тех пор, пока однажды этот мир перестанет иметь для него значение и доктор окажется прав. Не в силах вынести обрушившиеся на него страдания, горечь поражения и унижения, он запел, громко и вызывающе, гимн наводящего ужас божества:
Внезапно пение оборвалось, и он прильнул к оконной раме. Минуты медленно текли одна за другой, минуты становились все длиннее, однако они сменяли одна другую, а дверь в сарайчик так и стояла открытой. Стайка скворцов порхала на лужайке перед домом, и он пересчитал их раз, другой, третий, при этом одним глазом неотрывно наблюдая за дверью. Горничная с кислой миной на лице, столь характерной для неё, накрыла стол к чаю, а Конрадин, словно прилипнув к окну, всё смотрел и ждал. Медленно, капля за каплей, его сердце наполнялось надеждой, а в глазах, доселе глядевших на мир с выражением тоскующей покорности, появлялся торжествующий, победоносный блеск. Незнакомое ему возбуждение начинало охватывать всё его существо, и он даже вновь стал потихоньку напевать свой пеан победы и разрушения. Наконец его терпение было вознаграждено: он увидел, как из сарая выскользнул длинный, приземистый жёлто-коричневый зверь; его глаза хищно сверкали, а мех на морде и на горле был покрыт тёмными влажными пятнами. Конрадин упал на колени. Большой хорёк припустился к ручью, протекавшему возле сада, напился воды, затем перебежал по дощатому мостику на другой берег и скрылся в кустах. Так ушёл Средни Ваштар. — Чай готов, — сказала горничная. — А где хозяйка? — Она собиралась заглянуть в сарай, — отозвался Конрадин. Горничная отправилась звать хозяйку к чаю, а Конрадин, воспользовавшись её отсутствием, выудил тостерную вилку из ящика буфета и принялся обжаривать кусок хлеба. Приготовив гренок, Конрадин обильно намазал его маслом и неторопливо, с наслаждением, принялся есть, всё это время внимательно прислушиваясь к проникавшим сквозь плотно закрытую дверь столовой странным звукам: истеричным вскрикиванием горничной, удивлённым восклицаниям, доносившимся откуда-то из кухни, торопливым шагам и испуганным всхлипываниям, а затем, после некоторого затишья, шаркающей поступи людей, несущих тяжёлую ношу в дом. — Кто теперь скажет обо всём бедному ребенку? Я ни за что не смогу этого сделать! — кто-то пронзительно взвизгнул за дверью. И пока там обсуждался этот вопрос, Конрадин успел приготовить себе ещё один гренок. |
