— Да уж не дешевая, твоя правда.

Язвительная реплика отскочила как горох от стенки — теперь ворожею было не остановить. Высвободив из-под накидки вторую руку, она сложила ладони домиком.

— Мой род уходит в прошлое на восемьдесят шесть поколений. И с чужими не смешивался. А идет он от тех из людей, кто сочетался с олдраинами. У меня дар. И то, что будет, для меня не большая тайна, чем то, что уже было.

— Гм. Жаль, ты не бросила кости своему зятю. — Рингил кивнул в сторону клетки с трупом. — Вот кому бы не помешало узнать, что его ждет.

Это ее проняло. Глаза сузились и потемнели от ненависти. Рингил не удивился — даже почти обрадовался. За внешними, рассчитанными на публику жестами и фокусами в обитателях болот проступала истинная, несокрушимая гордость, давно уже угасшая в других кланах Наома. Они продолжали жить вне городов не только в физическом смысле, сохраняя определенную независимость, держась отчужденно, стараясь идти своим путем. Они не преклонялись почтительно перед богатством и властью. И это, пожалуй, единственное качество, что ценил Рингил в жестоком и малопривлекательном в прочих отношениях культурном наследии прошлого племен Наома. Подобно многим мальчишкам, Рингил в свое время нередко, особенно после трепки, полученной от Гингрена или кого-то из наставников, мечтал о том, как было бы здорово сбежать на болота и жить там. Часто, видя огни их стоянок за равниной, он сердцем ощущал разделяющее их пространство и тот необъятный простор под широким небом, что манил каждого подростка.

Милый образ. Однако стоявшая за ним реальность, гнетущая, сырая и зловонная, отбивала желание рассматривать такой вариант всерьез.

Да еще жуткие холода зимой.

Гадалка вдруг уронила сложенные руки, и съехавший было платок снова накрыл их. Ее глаза впились в его лицо. Лицо застыло, шевелились только губы.

— Я скажу, — негромко начала она. — Скажу, что вижу, и денег не возьму. Ты хорошо знаешь, что такое война, ты носишь в себе ее дух. Он сидит в тебе глубоко, как тот стальной зуб, что сидит в нем. Есть в тебе и мягкое, и доброе, но дух войны сильнее. И рана от него не заживает. Ты думаешь, что однажды освободишься от него, ты носишь его, надеясь, что рана зарастет когда-нибудь сама. Но для тебя, как и для него, исцеления нет.

— Ух ты! — Рингил поднял руку и постучал пальцем по рукояти меча. — Неплохо. Да только и догадаться было нетрудно. Извини, старушка, я такое не покупаю.

Гадалка повысила голос.

— Запомни мои слова. Битва грядет. Сойдутся силы, которых ты еще не видел. И битва эта сломит тебя и изменит. Восстанет темный властелин, приход его вещает ветер с болот.

— Да, пару недель назад я потерял перочинный ножичек. Не подскажешь, где его искать?

Она оскалила зубы.

— Между мертвых. И забытых.

— Верно. — Он коротко кивнул и, уже отворачиваясь, бросил: — Ладно, я пошел.

— Ты убивал детей, — произнесла она ему в спину. — И не думай, что это забудется.

Рингил застыл на месте.

Снова мир как будто отгородился пылающей завесой. Он стоял во дворе, в кучке зевак, собравшихся посмотреть на умирающего Джелима Даснела. Возвышение, с которого за казнью наблюдала знать, разобрали, клетку подняли выше. Внизу, на каменных плитах, высыхали пятна.

Второй день.

Он не сразу сумел вырваться из-под домашнего ареста. В первый день, когда после экзекуции Гингрен привел его домой, бледного, дрожащего, со следами рвоты на одежде, Ишил, взглянув на сына только раз, взорвалась. Отослав Рингила в комнату, она ураганом налетела на супруга. Весь дом слышал ее крики и брань.