- 'Технологической сингулярности...?' - задумчиво переспросил я, отмечая новое для себя выражение. - Что это такое?

- Ты что ничего не знаешь? - Сильно изумился парень, машинально поправляя сползшие на кончик носа очки.

Вместо ответа я помотал головой.

- Программа реабилитации, значит. Это-то как раз всё легко объясняет, - Ромка быстро нашел для себя подходящую версию. - Извини нас, если сможешь. Я не знаю, где и кем ты раньше служил, и за что тебе потёрли личность. Но то, что тебе при этом записали в мозги, может помочь всем людям! - С вызовом заявил он.

- Помочь? - Теперь уже сильно изумился я. - Чем, интересно?

- Ты знаешь, как работает электронная техника, и хорошо разбираешься в программировании предшествующего периода технологической сингулярности, - повторил парень свою прежнюю мысль. - Сейчас уже никто из людей не знает, как функционирует техносфера. Она давно стала полностью самодостаточной и самостоятельной, а всех нас только терпит. И когда ей это окончательно надоест - вопрос без определённого ответа.

- Расскажи подробнее... - попросил его, окончательно выпав в прострацию.

- Случилось это примерно в двадцатые годы этого века... - начал рассказывать Ромка. - Мы восстановили намеренно скрытую от людей историческую информацию, получив примерную картину произошедших событий...

Из его сбивчивого рассказа с постоянными перескоками с одной темы на другую, я вынес следующее:

В какой-то момент материальная и информационная инфраструктура человечества совершила качественный скачок. Уже в моё время появились полностью автоматизированные производства, где имелся только один живой работник - сторож. Разработки, инженерия и технология тоже полностью переходили в цифру, и всё меньше нуждались в людях. Прогресс в деле программирования и так прямо стоит перед моими глазами. Я ещё хорошо помню, как писать программы на ассемблере для простейших микроконтроллеров, но что-то более сложное требует уже использования языков высокого уровня и обширных библиотек готовых подпрограмм. В конечном итоге здесь прогресс пришел к тому, что условному 'программисту' требовалось самыми обычными словами объяснить компьютеру, что ему от него нужно. Всё остальное делала особая среда автоматизированной разработки, быстро предлагая уже готовый продукт. Доводка до практически идеальных кондиций занимало совсем мало времени и сил. Надо ли говорить, что при таком подходе 'настоящие программисты' банально выродились?

Но перед этим произошло ещё одно крайне важное событие. Верх над 'верификационщиками' взяли 'нейросетевики'. Опять же ещё в моё время стали появляться первые автомобили с полноценным автопилотом. Но вывести такую технику на дороги было невозможно без изменения законодательства. Кто будет нести ответственность в случае нештатных ситуаций, когда машиной управляет робот? Как оценивать его действия? 'Верификационщики' требовали от производителей роботизированных машин создания полностью прозрачной управляющей системы, все действия которой исключительно формализуемы. Но такая система требовала очень больших затрат на разработку и подходящую для неё дорожную инфраструктуру с многочисленными датчиками и полноценной 'информационной средой'. Мало кто мог себе такое позволить. Второй вариант с управляющими системами на основе самообучающихся нейросетей выглядел гораздо привлекательнее в экономическом плане, но имел базовый недостаток в принципиальной невозможности формализации всех его действий. И пока в развитых странах ещё только дискутировали, на периферии уже активно продавали умные машинки, которые объединялись в общую сеть и сами находили выходы из сложных ситуаций на дорогах, прекрасно конкурируя с живыми водителями. Затем тенденция плавно перетекла и в развитые страны, поначалу в виде электронных помощников водителям, страхующим его в критических ситуациях.