— Что-то случилось, Арсейни? — спрашивает Дальгейн.

Он не сомневается, что происшествие имело место. Его помощники знают, что время уединения у окна свято, и не стали бы беспокоить по пустякам.

— Пришли последние донесения со станции «Узел», по проекту грибницы, — отвечает Арсейни. — Вы просили докладывать немедленно, невзирая ни на что.

— Да, просил, — со вздохом Дальгейн отрывается от созерцания. Видно, не повезет — клапан не раскроется. — Рассказывайте, — говорит он.

Арсейни начинает доклад — короткий, но обстоятельный.

…— Самосознания у объекта, по всей видимости, нет, — говорит она. — Однако первые эксперименты по записи так называемых «мнемограмм». на разумы добровольцев дали непредсказуемый эффект — резкий, хотя и кратковременный скачок когнитивных способностей…

— Вспышки гениальности? — уточняет Дальгейн.

— Скорее, сверхвосприимчивости. Люди в короткие сроки разбирались с вопросами, с которыми до этого долго возились, совершали интуитивные скачки… В одном случае человек разрешил долго назревавшую проблему в личной жизни.

— Какую же? — Дальгейн — сафектиец, разумеется, ему интересны сплетни.

— Это соноранец, который до сих пор, вопреки обычаям своего народа, ни разу не был женат. Под записью мнемограммы он осознал, что испытывает влечение к коллеге три-четырнадцать, и начал ухаживание.

— Нор-Е и Мийгран? — пораженный, спрашивает Дальгейн. — Никогда бы не подумал!

— Мийгран? — Арсейни сверяется с записями. — Нет, девушку зовут Сайрони 896783, она старший инженер монтажа под началом Нор-Е, с ним вы угадали.

— А, — Дальгейн смущенно кашляет в кулак. — Ну да, разумеется. Больше одной три-четырнадцать в штате станции, о чем я думал… И, насколько я понимаю, эти озарения дали определенные результаты в проекте капитана Старостина?

— Да, — отвечает Арсейни. — Верфь для колонизационного корабля готова приблизительно на тринадцать процентов.

— В такие сроки? — Дальгейн хмурится. — А ведь Старостин, при всех его достоинствах, отнюдь не гений логистики… Да и какому гению под силу такое?

— Он стал одним из добровольцев по испытанию мнемограммы, — подтверждает Арсейни невысказанное подозрение. — Ходят слухи, что им удалось раздобыть мыслеобраз одного из Старейших тораи…

— Во имя вечного света! — не удержавшись, восклицает Дальгейн.

— У меня были такие же чувства, когда я об этом узнала, шеф, — соглашается Арсейни.

Дальгейн снова поворачивается к окну.

— Вы знаете, — раздумчиво говорит он. — Недавно я думал, не совершил ли крупную ошибку…

Толстое кварцевое стекло ничего не отражает, поэтому Дальгейн не видит, что на лице его секретарши появляется выражение истинного изумления. Дело не в том, что Дальгейн не совершает ошибок или не признает их — он не божество, чтобы совсем не ошибаться, и не самодур, чтобы не отдавать себе в этом отчета. Дело в том, с какой интонацией он только что это сказал.

По его голосу слышно, что ему страшно. Арсейни и не подозревала, что легендарный сафектиец способен испытывать страх.