Прошло два часа бесплодных поисков, и Олег уже начал испытывать отчаяние, когда вдруг забрезжил луч надежды. Удача пришла в лице плюгавенького мужичка по прозвищу Дармоед. Кто и почему присвоил мужичку нелестную кличку, Гудко не интересовался, а вот идеей, высказанной вскользь Дармоедом, заинтересовался всерьез. На вокзале мужичок исполнял обязанности разнорабочего и, надо признать, от работы не увиливал. Нужно ящики для буфета разгрузить? Пожалуйста. На привокзальной площади бумажки-обертки собрать? Не проблема. Скамейки подкрасить, клумбы полить, вывеску протереть — да мало ли дел в солидной организации. И когда основные сотрудники сбивались с ног от наплыва работы, на помощь всегда звали Дармоеда.

А еще, как выяснилось, природа наделила Дармоеда уникальным логическим мышлением, любил мужичок все по полочкам раскладывать и концы с концами сводить. Эта его особенность вызывала массу насмешек со стороны окружающих, но именно она и сослужила службу старшему лейтенанту Гудко. Причем в тот момент, когда он готов был бросить свое неблагодарное занятие.

В этот момент он вел вялую беседу с двумя носильщиками и дворником. Они сидели в «летней» курилке, асфальтированной площадке четыре на четыре метра, отгороженной от перрона невысоким забором из бывших в употреблении труб, окрашенных белой и красной краской. В курилке стояли три лавки, подбитые доской-дюймовкой и также окрашенные масляной краской. Носильщики смолили «Приму», а дворник — «Памир».

Над головами струился дымок, языки ворочались лениво, Гудко крутил в пальцах деревянный спичечный коробок с невзрачной наклейкой, изображающей стелу города-героя Севастополя и гласящей, что продукция выпущена в честь тридцатилетнего юбилея Великой Победы, и почти не прислушивался к рассказу дворника. И тут позади Гудко зазвучал странный дребезжащий голос, а вскоре в поле зрения появился и его обладатель. Гудко с удивлением смотрел на это чудо природы. Несмотря на жару, мужичок был одет в теплое трико и шерстяную водолазку, локти и колени которых вытянулись от долгой эксплуатации. В руках он мял хлопчатобумажные рабочие перчатки, и, судя по их состоянию, работы им доставалось вдоволь.

— Доброго денечка, рабочий люд, — поприветствовал собравшихся мужичок.

— Здорово, Дармоед, — носильщики и дворник оживились. — Присоединяйся к нашей компании.

— Я бы рад, — с грустью в голосе произнес Дармоед, — да Клавка, будь она неладна, последнюю пачку в унитаз спустила.

— Снова с курением борется? — дворник подмигнул приятелям. — И когда только угомонится?

— И не говори, Фрол. От баб одни беды. Взять хотя бы мою Клавку: каких только ограничений за двадцать лет брака не придумала, а борщ готовить так и не научилась. Не борщ, а бурда.

— Вот-вот, одни беды, — поддержал Дармоеда Фрол. — Борщ бурда, так еще и покурить нельзя. Идем, Дармоед, ссужу тебя сигареткой. Подымишь, и жизнь слаще станет.

Уговаривать себя Дармоед не заставил, перемахнул через ограждение, взял обещанную сигарету, бережно размял в заскорузлых руках и сунул в рот. Не спрашивая, выхватил из рук Гудко спичечный коробок, достал спичку и, чиркнув о шершавое ребро, прикурил. Отдавая коробок, он поинтересовался:

— А вы, стало быть, уголовное начальство. С преступностью боретесь?

— До начальства мне далеко, — Гудко не стал преувеличивать свои заслуги, — но по мере возможности стараюсь бороться.

— К нам насчет почтового?

— Насчет него, — подтвердил Гудко.

— На Ленинградском уже были? — вопрос этот Дармоед задал так обыденно, у оперативника даже мысли не возникло, что благодаря этому вопросу расследование перейдет на очередной виток.