А теперь несколько подводных камней. Так, притаилась партия Зубовых. Они лишились основных своих представителей, но при таких в прошлом зубров политики всегда есть более мелкая креатура, которой убегать просто не к кому, если только не удастся смыть клеймо. И теперь Суворов, который ассоциируется с Зубовыми, получает высочайшее назначение на ту войну, которую все считают уже блистательно выигранной, несмотря на то, что она ещё даже не началась. Тут же расправляют спины и те генералы, которые будут привлечены Суворовым, а это также увесистый второй, пусть даже и третий эшелон власти.

Что изменилось в истории? Вернее, почему эти изменения стали возможны? В иной реальности Павел Петрович стал императором тогда, как войска под командованием Валериана Зубова взяли Дербент, имели большой успех и с другими крепостями, выходя на оперативный простор и решая, куда дальше двигаться: то ли на иранский Исфахан и громить окончательно персов, то ли на османский Карс и дальше, вдоль черноморского турецкого побережья, через Трапезунд и Синоп к Константинополю.

Павел в той реальности отозвал войска, которые так и не добились главных успехов. Вероятно, назначение Валериана Зубова коробило нового русского монарха, или же он посчитал, что русское командование решило задачи, а Россия не готова к затяжным войнам.

А сейчас? Павел вынужден реагировать на действия персов. Георгиевский договор и так, по сути, нарушен Россией, теперь необходимо показать, что только неготовность русского корпуса повлияла на то, что Российская империя, так активно начавшая распространять своё влияние на кавказский регион, готова карать и не перестала быть игроком в Закавказье. А ещё письмо, написанное мной через анализ психологических особенностей императора. Письмо было не от меня, конечно, а от условных, и не только, грузин. Но я доволен, что Россия решила карать персидского шаха. Есть и моя заслуга в этом. Нельзя отдавать Кавказ.

Вопрос ещё иного характера: а как бы мне использовать эту войну для собственных нужд? Родилась одна мысль в голове. «Военторг» она называется.

— Господин Сперанский! Я к вам обращаюсь! — голос Нелединского-Мелецкого вырвал меня из размышлений. — Государь-император ожидает вас.

Я сделал вид, что не заметил ухмыляющиеся лица присутствующих. Даже Аракчеев улыбнулся, хотелось бы верить, более доброжелательно, чем остальные. Как же такой апломб! Попович растерялся, когда его вызвали в кабинет к императору. Но пусть улыбаются от моего конфуза, чем до крови сжимают кулаки, что меня, такого вот поповского выскочку, император пригласил вперёд остальных.

Император выглядел ни жив ни мёртв. Видимо, последние два разговора были сложными и затребовали от государя немалых сил. Я уже знал, что когда Павлу Петровичу приходится переступать через свои же правила и суждения, он переносит это с немалыми болезненными ощущениями. Призвать Суворова встать на командование русского корпуса на Кавказе — это переступить через себя.

Уж не знаю, каким станет император в будущем, но пока с его особенностями, как по мне, мириться можно. Да, много импульсивности в принятии решений, да, излишняя категоричность, но ничего такого, что могло бы свидетельствовать о сумасшествии государя. Впрочем, ещё и полгода не прошло, посмотрим.

— Ваше Императорское Величество, — сказал я и поклонился, не только согнув шею, но и прогнув спину.

— А, это вы, господин пиит! — устало сказал самодержец. — Да, да, я вызывал вас. Удивлены?

— Польщён, Ваше Императорское Величество, преисполнен благодарностью и желанием служить вам, Ваше Императорское Величество, — отвечал я.