Переписав фамилии желающих получить увольнительную, младший сержант ушел. И тут поднялся галдеж. Солдаты наперебой давали нелестные характеристики Бегьешу, а некоторые даже ругали его.

— Что-то он больно нос задирать начал, ходит, как жеребец, на котором восседает наместник, — раздраженно изрек черноволосый Черко, работавший до армии наборщиком в одной из типографий Будапешта.

— Вот попомните меня, он теперь над нами будет измываться с утра до ночи, — высказал свое предположение баскетболист Керестеш.

— Так мы ему и позволим! — заметил Анти. — Если станет невмоготу, мы обратимся за помощью к нашему комсомольскому секретарю. Командовать он нами может, но унижать человеческое достоинство — ни в коем случае.

Эндре не принимал участия в разговоре и слушал ребят, стоя в сторонке, а сам думал о том, что, как только появится Бегьеш, они мигом сникнут, что, видимо, всех их выделили для обслуживания курсов усовершенствования и работы у них теперь будет столько, что поесть спокойно не дадут.

В семь часов вечера Бегьеш приказал солдатам заканчивать работу и начал раздавать увольнительные.

— Рядовой Варьяш, — обратился младший сержант к Эндре, — вам перед уходом в отпуск необходимо протопить печи в обеих спальных комнатах. Ясно?

Получив такое приказание, Эндре направился в помещение, расположенное по соседству с умывальником, где хранилось топливо. Насвистывая себе что-то под нос, он принялся рубить дрова для растопки.

— Помочь тебе? — предложил ему Анти Штольц.

— Не надо! — махнул рукой Эндре. — Я обожаю топить печи. В детстве я чувствовал себя просто несчастным, когда мама не разрешала мне растапливать печь.

Анти насмешливо ухмыльнулся:

— Вдвоем мы все же скорее закончим. — Он взял в руки лопату и стал насыпать уголь в ведро.

Эндре молча пожал плечами, продолжая орудовать топориком.

Спустя некоторое время в обеих печах весело потрескивал огонь, а ящики, в которых хранился уголь, были полны.

Когда Эндре и Анти вернулись в свою комнату, ребята уже ушли в увольнение. Солдаты уселись возле теплой печи. Эндре закурил и задумался, разглядывая перепачканные угольной пылью руки. Анти же был занят тем, что тщательно протирал стекла очков, без которых он почему-то все время моргал.

— А ты почему не переодеваешься? — спросил его Эндре. — Ты что, Новый год в форме встречать собрался?

Анти, прежде чем ответить, не спеша водрузил очки на нос, затем уселся на край ящика для хранения угля:

— Если ты не против, я тебя подожду.

— Я еще не решил, пойду ли в город. Вряд ли стоит ждать меня.

— Ты же получил увольнительную.

— Увольнительную-то я получил, а вот желания идти в город у меня нет. — Эндре захлопнул дверцу печи, отчего языки пламени рванулись вверх, осветив его лицо. — Вот засыплю обе печи углем, вымоюсь и завалюсь спать...

— Чего ты выдрючиваешься? — спросил Анти упавшим голосом. — Пойдем лучше в город, разопьем в эспрессо бутылочку винца за наступающий Новый год, а потом вернемся в казарму. — Ожидая ответа, он с подозрением смотрел на Эндре поверх очков. — А может, ты со мной не хочешь идти, а? Тогда скажи откровенно.

Эндре передвинул из одного угла рта в другой торчавшую у него в зубах сигарету, подбросил в печь несколько лопат угля и только потом ответил:

— Не в этом дело.

— А в чем же?

Эндре промолчал.

— Я знаю, дружбу не навязывают, да я и не навязываюсь. Если я тебе мешаю, скажи прямо.

«Да разве это объяснишь!» — чуть было не воскликнул Эндре, размышляя о том, чего это Анти так привязался к нему.