— Как отец? — спросил Эндре, стряхивая с фуражки капли дождя.

— В постели... — показала Бежи на дверь. Потом на миг задумалась и взяла юношу за руку: — Он в очень скверном настроении.

— У меня настроение нисколько не лучше, — возразил Эндре и вошел в номер, оставив дверь открытой.

Свет от лампы падал на лицо Варьяша полосами, отчего оно казалось ужасно измученным.

— Хорошо, что ты еще помнишь об отце, — недовольно проворчал Геза, увидев сына. — Вот что приходится терпеть человеку в старости, и не от кого-нибудь, а от собственных детей...

Эндре хотел сказать, что родители в старости получают от своих детей то, чего они заслуживают, но передумал, остановился около кровати отца и поправил галстук.

— Я хотел попросить у Бежи ключ от ее номера: мне негде переночевать.

— Тебе что, не дали номера?

— Свободных номеров нет.

— Пожалуйста. — Бежи протянула юноше ключ. — Комната рядом.

— Спасибо... Ну, я пошел...

— Уже уходишь?

— Я устал.

— Иди спи.

Варьяш сел на кровати, поправил подушку и дрожащей рукой потянулся за сигаретами. Эндре щелкнул зажигалкой и дал ему огня.

— Когда вы уезжаете? — спросил он.

Варьяш закашлялся, лицо его покраснело. Бежи бросилась наливать воды в стакан, но Геза жестом остановил ее.

— Хочешь поехать с нами? — хрипло спросил он сына, откидываясь на подушку.

Бежи поправила полы халатика и села на край кровати.

— Я не поеду в Пешт, — ответил Эндре.

— Не поедешь?

— А зачем? Никаких дел у меня там, собственно, нет.

— С сестрицей не хочешь повидаться? — На лице у Варьяша появилась ехидная улыбка.

— Я недавно видел ее.

— Ты мне об этом не говорил.

— А ты и не спрашивал. — Эндре крутил ключ на пальце. — Ну, я пошел спать, утром увидимся. Спокойной ночи. — Он повернулся и направился к двери, но на пороге его остановил вопрос отца:

— Где ты болтался до сих пор?

— Дело у меня было, — ответил Эндре и повернулся к отцу.

— Веселился?

— Ты же знаешь, я не из породы весельчаков.

Эндре почувствовал, что отцу очень хочется придраться к чему-либо, и присел на подлокотник.

— Я подождал, пока тебя усадили в машину, и удалился. Знаешь, мне стыдно за тебя стало...

— Тебе за меня стыдно?

— Зрелище было не из приятных. И я в тот момент чувствовал себя прескверно.

— Уж не жалко ли тебе меня стало?

— Нет, не жалко.

— В чем же тогда дело? — удивленно уставился на сына Варьяш и воткнул в пепельницу недокуренную сигарету.

— Если бы я был писателем, который взял на себя ответственность поучать других людей, — начал объяснять Эндре, — я бы постарался не показываться на людях в пьяном виде, а будучи пьяным, не осуждал бы того, что сам проповедовал в трезвом. Твои вчерашние собутыльники сейчас ломают головы над тем, когда же Варьяш говорил правду...

— Послушай, ты, сопляк! — взъярился Варьяш. — Я и в пьяном виде значу гораздо больше, чем ты в трезвом, так что тебе нечего стыдиться за меня.