Бежи сразу занервничала:

— Да перестаньте вы наконец! Не надоело вам глупости болтать? — Она повернулась к Эндре: — Чего ты цепляешься к отцу? Ну, выпил он лишнего, что с того? Остальные тоже трезвыми не были...

Эндре охватила злость, и он готов был сейчас же высказать отцу все, что накипело у него на душе. Эпизоды вчерашней пьянки накрепко врезались в его память. Он все еще отчетливо видел перед собой пьяные физиономии приглашенных в кафе, более того, ему даже показалось, что он чувствует отвратительный запах алкоголя, исходящий от участников этого странного общественного мероприятия. Перед мысленным взором Эндре всплыло лоснящееся от пота лицо пьяного Чонгара, тесно прильнувшие друг к другу танцующие парочки, упившийся до чертиков отец, которого, словно мешок, волокли к машине на глазах десятков удивленных людей. «Остальные тоже трезвыми не были...» Эндре посмотрел на Бежи и тихо проговорил:

— Остальные меня не интересуют, поскольку навсегда остальными и останутся. Как мы привыкли ссылаться на других! Но разве мы крадем? Хотя есть такие, кто крадет. Разве мы обманываем? Другие же так делают...

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я краду и обманываю?! — возмутился Варьяш.

Эндре посмотрел на отца. На лице у него уже не было и тени страха — это было открытое лицо честного человека.

— Если бы я сказал это, то вряд ли погрешил бы против истины. Когда в последний раз ты приехал из Парижа, я случайно заглянул в таможенную декларацию. В ней ты указал, что общая стоимость вещей, которые ты перевозил через границу, не превышает четырех тысяч форинтов. Выходит, ты умышленно занизил общую стоимость купленного тобой, которая, насколько мне известно, превышала пятнадцать тысяч форинтов. А ты с собой брал всего-навсего семьдесят долларов. Интересно, как тебе удалось на такую скромную сумму накупить столько? А ведь все объясняется очень просто. Несколько сот долларов ты взял у тетушки Ольги. Правда, обманом это, может, и не называется... Просто ты злоупотребил своим служебным положением, то есть не сказал таможенникам, которые знают тебя в лицо и уважают к тому же, всей правды...

Или возьмем более поздний пример. Ты так печешься о нашем народе, постоянно выступаешь от его имени, а в данном случае даже не заметил, как при твоем же участии народ обманывают. Торжественное открытие кафе? Чепуха! Вы выпили пива, вина и палинки столько, сколько вашей душе было угодно, заранее зная, что платить вам за это не придется, и прикрылись при этом именем народа. А тем временем народ или, скажем скромнее, отдельные его представители выступали в роли сторонних наблюдателей и, разумеется, чувствовали себя счастливыми оттого, что высокопоставленные товарищи уважили: выпили за их счет. Вполне вероятно, что кое-кто при этом подумал: а не вернулись ли к нам старые времена, когда господа помещики кутили за народный счет? И вот мой отец, родом из крестьян, крупный венгерский писатель, напившись до потери сознания, во всеуслышание начал жаловаться, что его зажимают, преследуют...

Казалось, Варьяша вот-вот паралич хватит, он даже языком еле шевелил, кровь отхлынула от его лица, по упитанному телу пробежали судороги, а рукой он пытался сделать отталкивающий жест. Эта немая сцена продолжалась всего несколько секунд, хотя Варьяшу подумалось, что длится она непомерно долго. Но в конце концов он взял себя в руки и, набравшись сил, завопил:

— Вон!..

Войдя в номер, ключ от которого дала ему Бежи, Эндре первым делом принял холодный душ, однако нервы его были настолько взбудоражены, что уснуть он так и не смог. В окнах время от времени дрожали стекла, особенно когда ветер швырял в них струями дождя, а юноша лежал на спине, и перед глазами у него проплывали огромные огненные круги...

И снова, как прежде, когда он ругался с отцом, Эндре охватили сомнения: отвращение боролось в нем с сыновней любовью и привязанностью, а отчужденность — с жалостью и сочувствием.