Старушка испуганно юркнула в свою пещеру, а толстуха сошла с крыльца и, угрожающе потрясая метлой, которую она прихватила по дороге, закричала на меня еще громче.

Стыдясь неизвестно чего, я покинул двор. И тут меня осенило, отчего мне стало так стыдно. От того, что я не нашел в себе мужества высказать той толстой женщине все, что я о ней думаю.

Я направился к автобусу, размышляя о том, как живет та старушка и как живу я. Да такие, как я, уже сейчас живут почти при коммунизме. Однако они считают себя несчастливыми. Я, правда, так не считаю, а вот отец и мама... В тот момент я по-настоящему понял, до чего же ничтожны проблемы, которые нас волнуют? Ну, к примеру, что больше всего волнует моего отца? Что критики недостаточно высоко ценят его произведения. А что же тогда говорить людям, которые ютятся вот в таких пещерах? Но они-то как раз ничего не говорят. От их имени говорит, вернее, пишет мой отец, однако пишет не о них, а о себе и себе подобных. Всегда только о себе...

«Как-нибудь обязательно привезу сюда отца и его друзей, — решил я. — Пусть посмотрят, в каких условиях живут люди до сего времени, а уж потом, если у них не пропадет охота, пусть решают свои надуманные проблемы...»

В понедельник к отцу приехал Михай Хунядфалви. Он очень изменился с тех пор, как я его не видел. Волосы у него совсем поседели, спина еще больше сгорбилась, а взгляд стал каким-то испуганным.

Отец принял Хунядфалви как родного — обнял и прижал к своему мощному торсу его тщедушное тело. На лице у мамы я тоже заметил выражение радости.

— Я знал, более того, был уверен, что тебя освободят, — сказал отец. — Правда, не думал, что твой адвокат разовьет такую бурную деятельность, добьется пересмотра дела и тебя освободят так скоро...

Отец усадил Михая на стул и засуетился вокруг него. Он моментально притащил бутылку спиртного и печенье, а мама поспешила сварить черный кофе. Хунядфалви, судя по изумленному выражению его лица, не рассчитывал на столь радушный прием и теперь пришел в замешательство.

— Ты будешь у нас ужинать! — заявил отец тоном, не допускающим возражений.

— Не хочется мешать вам... — начал отнекиваться Хунядфалви, — да и друзья меня ждут.

— А разве я не твой друг?!

— Как же, как же... конечно...

— И сколько ты в общей сложности отсидел?

— Четыре года и пять месяцев...

— За это время ты стал ужасно богатым человеком, — пошутил отец. — На сколько языков успели перевести твоих «Возмутителей»?

— На пять или шесть, — скромно ответил Михай, вертя в руках рюмку с палинкой и пристально разглядывая носки своих ботинок. — Я не за тем пришел, чтобы просить у тебя денег взаймы.

— А с юмором ты по-прежнему в ладу.

Не знаю, какой юмор уловил отец в словах Хунядфалви, я, например, почувствовал в них легкую насмешку. Мне не нравилось поведение отца, его угодничество. Он не замечая или же не хотел замечать, что Хунядфалви презирает его, а дружеский прием, оказанный отцом, ему явно неприятен. Я не понимал, почему отец так ведет себя, ведь он считал Михая Хунядфалви бездарным писателем. Правда, однажды я слышал, как он с нескрываемой завистью рассказывал маме о том, что роман Хунядфалви недавно издали в Англии, а теперь собираются издавать в Италии.

— Собственно, я зашел к тебе, чтобы кое-что уточнить и попросить твоего совета, — продолжал Хунядфалви.

Отец охотно рассказал ему о положении в венгерской литературе, заметив, что современные писатели, к сожалению, не извлекли должных уроков из недавнего прошлого. В настоящее время литературной жизнью руководят люди, очень далекие от подлинной литературы.