Ребяческий рассказ рассердит иль встревожит…

         Но ты мне все поверь. Когда в вечерний час,

         Пред образом с тобой заботливо склонясь,

         Молитву детскую она тебе шептала

         И в знаменье креста персты твои сжимала,

         И все знакомые, родные имена

         Ты повторял за ней, – скажи: тебя она

         Ни за кого еще молиться не учила?

         Бледнея, может быть, она произносила.

         Название, теперь забытое тобой…

         Не вспоминай его… Что имя? – Звук пустой!

         Дай Бог, чтоб для тебя оно осталось тайной.

         Но если как-нибудь, когда-нибудь случайно

         Узнаешь ты его, – ребяческие дни

         Ты вспомни, и его, дитя, не прокляни!

Отчего же тут нет раскаяния? – спросят моралисты. Наденьте очки, господа, и вы увидите, что герой пьесы спрашивает дитя – не учила ли она его молиться еще за кого-то, не произносила ли, бледнея, теперь забытого им имени?.. Он просит ребенка не проклинать этого имени, если узнает о нем. Вот истинное торжество нравственности!

Поэтическая мысль может иногда родиться и вследствие какого-нибудь из тех обстоятельств, из которых слагается наша жизнь; но чаще всего и почти всегда она есть не что иное, как случай действительности в возможности, и потому в поэзии не имеет никакого места вопрос: «Было ли это?»; но она всегда должна положительно отвечать на вопрос: «Возможно ли это, может ли это быть в действительности?» Самое обстоятельство может только, так сказать, натолкнуть поэта на поэтическую идею и, будучи выражено им в стихотворении, является уже совсем другим, новым и небывалым, но могущим быть. Потому, чем выше талант поэта, тем больше находим мы в его произведениях применений и к собственной нашей жизни, и к жизни других людей. Мало этого: в неиспытанных нами обстоятельствах мы узнаем как будто коротко знакомое нам по опыту, – и тогда понимаем, почему поэзия, выражая частное, есть выражение общего. Прочтете «Соседа» Лермонтова – и хотя бы вы никогда не были в подобном обстоятельстве, но вам покажется, что вы когда-то были в заключении, любили незримого соседа, отделенного от вас стеною, прислушивались и к мерному звуку шагов его, и к унылой песне его, и говорили к нему про себя:

         Я слушаю – ив мрачной тишине

         Твои напевы раздаются…

         О чем они – не знаю; но тоской

         Исполнены, и звуки чередой,

         Как слезы, тихо льются, льются…

         И лучших лет надежды и любовь

         В груди моей все оживает вновь,

         И мысли далеко несутся,

         И полон ум желаний и страстей,

         И кровь кипит – и слезы из очей,

         Как звуки, друг за другом льются…

Эта тихая, кроткая грусть души сильной и крепкой, эти унылые, мелодические звуки, льющиеся друг за другом, как слеза за слезою; эти слезы, льющиеся одна за другою, как звук за звуком, – сколько в них таинственного, невыговариваемого, но так ясно понятного сердцу! Здесь поэзия становится музыкою; здесь обстоятельство является, как в опере, только поводом к звукам, намеком на их таинственное значение; здесь от случая жизни отнята вся его материальная, внешняя сторона, и извлечен из него один чистый эфир, солнечный луч света, и возможности, скрывавшиеся в нем… Выраженное в этой пьесе обстоятельство может быть фактом, но сама пьеса относится к этому факту, как относится к натуральной розе поэтическая роза, в которой нет грубого вещества, составляющего натуральную розу, но в которой только нежный румянец и кроткое ароматическое дыхание натуральной розы…

Гармонически и благоуханно высказывается дума поэта в пьесах: «Когда волнуется желтеющая нива», «Расстались мы; но твой портрет» и «Отчего», – и грустно, болезненно в пьесе «Благодарность».