— Но что изменилось оттого, что я ушёл?

— Для тебя изменилось. Ты проявил твёрдость. Доказал свою несгибаемость.

— И чего я этим достиг?

Эневек молчал.

— Знаешь, — сказал Грейвольф. — Самое худшее — это чувство, что ты нигде никто. Ты любишь человека — и теряешь его. Ты любишь животных — а они её убивают. Я уже начинаю ненавидеть этих косаток. Тебе ясно? Я начинаю ненавидеть китов!

— У нас у всех эта проблема, и мы…

— Нет! Это моя проблема! Я видел, как Лисия гибнет в пасти косатки, и ничего не мог сделать. Если я сейчас тут сдохну, это никак не повлияет ни на спасение, ни на гибель мира. Кому я нужен? Я не сделал ничего, чтобы можно было сказать, что моё присутствие на этой планете было чьей-то удачной мыслью.

— Ты нужен мне, — сказал Эневек.

Грейвольф глянул на него. Эневек ждал циничного комментария, но не последовало ничего, кроме тихого не то всхлипа, не то вздоха.

— И, пока ты не забыл, — добавил Эневек, — Лисии ты тоже был нужен.

Йохансон

Его ярости хватило бы, чтобы выволочь Рубина на взлётную палубу и вышвырнуть за борт. Он бы так и сделал, попадись ему биолог под руку. Но Рубина нигде не было. Зато он столкнулся с Уивер.

— Карен! Ты к нам?

— Честно говоря, я хотела на нижнюю палубу. К Леону и Джеку.

— О да, Джек. — Йохансон взял себя в руки. — Кажется, у него плохи дела, да?

— Видимо, между ним и Лисией было больше, чем он сам думал. К нему страшно подойти.

— Леон его друг. Он поможет ему выкарабкаться.

Уивер быстро сообразила, что это не разговор, а только повод к разговору.

— Ты-то как? — спросила она.

— Великолепно. — Йохансон взял её под руку. — У меня есть одна идея, как выстроить контакт с Ирр. Пошли со мной на «крышу»?

— Я, правда, хотела…

— Десять минут. Я хочу знать твоё мнение. И хоть подышим, а то всё время в закрытом помещении.

— Ты слишком легко одет.

На нём были свитер и джинсы. Его пуховик остался в лаборатории.

— Я закалённый. Так вот, что я думаю? — Он заметил, что стал говорить громче. Угомонись, сказал он сам себе. — Слушай, мне действительно нужно проговорить эту идею, у неё много пересечений с вашим компьютерным моделированием, мне не хочется торчать тут, на пандусе. Идёшь ты или нет?

— Конечно, иду.

Они поднимались по пандусу. Йохансон не задирал голову к потолку, ища скрытые камеры и микрофоны. Их всё равно не увидишь. И непринуждённым тоном продолжал:

— Джуд, конечно, права, не надо пороть горячку. Я думаю, нам понадобится несколько дней, чтобы эта идея созрела, потому что она базируется на…

Он городил глупости, звучавшие на учёный лад, пока они не вышли на палубу. Было холодно и ветрено. Над морем стелились рваные облака, волны ворочались внизу, словно доисторические животные, громоздкие и серые. Йохансон сильно мёрз, но изнутри его подогревала ярость.

— Честно признаться, — сказала Уивер, — я не понимаю ни слова.

Йохансон подставил лицо ветру:

— И не надо. Я думаю, здесь у них нет прослушки.

Уивер сощурила глаза:

— Ты о чём?

— Я всё вспомнил, Карен. Теперь я знаю, что со мной было позавчера ночью.

— Ты нашёл свою дверь?

— Нет. Но я знаю, что она есть.

Он сжато рассказал ей всю историю. Уивер слушала с неподвижным лицом.

— Ты считаешь, на борту есть что-то вроде пятой колонны?

— Да.