— Ни в коем случае, слышишь! — закричал Виктор.— Пока я сам с ним не поговорю!

— Ну, так поторопись.

Виктор на секунду задумался, стараясь успокоиться, потом медленно сказал:

— Хорошо. Тогда я буду говорить с ним завтра же. И, если можно, у тебя в райкоме. В милицию его вызывать сейчас нельзя.

— Пожалуйста,— согласился Онищенко.— Но только этот разговор должен быть партийным разговором. Учти.

— Вся моя работа партийная. И я коммунист, как и ты,— строго ответил Виктор.— Это ты тоже учти.

Они простились.

Вскоре вернулся Устинов. И тут только друзья вспомнили, что еще не обедали сегодня.

— Пошли,— решительно сказал Виктор.— Так, знаешь, тоже нельзя.

Столовая помещалась на втором этаже. Спускаясь по широкой лестнице, Устинов проворчал:

— Вечером, значит, опять на тебя придется работать? 

— Уж будь добр,— ответил Виктор.— И если там окажется Карцев, смотри за ним в оба и до конца. Завтра у меня с ним предстоит нелегкий разговор.

На следующий день после работы Карцев шел в райком комсомола. Чуть сутулясь, шагал он в своем кургузом пальто, пряча Лицо в поднятый воротник и глубоко засунув руки в карманы. На хмуром его лице со сведенными у переносицы бровями изредка проступала сдержанная улыбка.

Странной вереницей проносились в голове мысли. Сначала он думал о Раечке, и теплая нежность затопляла сердце. Девушка казалась ему сейчас ближе всех и дороже всех. Перед ним стояли ее испуганные, робкие глаза, он чувствовал на шее ее руки. Но почему она сказала: «Я боюсь за вас»? Чего она, глупенькая, боится? Он казался себе рядом с ней таким сильным, таким уверенным. Это за нее, маленькую, надо бояться. Ему так хотелось ее защитить от кого-то, научить ее чему-то важному, главному. Он вдруг вспомнил ее слова: «Почему в жизни все так трудно, так непонятно?» Это ей-то, глупенькой, трудно? Вот ему — да, ему действительно трудно. Но ради нее он готов побороть любые трудности. Черт возьми, уж не влюбился ли он? С первой встречи! Да он просто легкомысленный человек! Конечно. Взять хотя бы тот разговор в райкоме.

При воспоминании об этом разговоре его опять охватил стыд. Как он вел себя там! Как истеричная баба! Интересно, кто такой Панов? Это не секретарь райкома, у того другая фамилия. Наверно, кто-нибудь из инструкторов. А может быть, тот, третий, молчаливый, светловолосый парень, который так смотрел на него тогда? И Карцеву вдруг захотелось, чтобы это был он. Неужели они разобрались? Неужели что-то меняется в его судьбе?

Но тут же Карцев подумал и о другом. Нет, он уж слишком тесно связан сейчас с Розовым, с Гусиной Лапой. При мысли о последнем озноб прошел по спине. И этот человек так выделяет его из всех, заступился за него в тот вечер, когда Карцев подрался с Розовым. А как он сказал, когда они начали долбить стену в подвале: «Шуметь не буду, но втихую посчитаюсь».

Зачем все-таки долбили они стену? Что там, за ней? Почему сказал Гусиная Лапа, что денег у них потом будет навалом? И когда это случится? Он вдруг вспомнил, как вчера вечером в ресторане подвыпивший Розовый мигнул Гале и сказал: «Доживем до среды, тогда не то еще угощенье закажем». Среда... Ведь это завтра! Что произойдет завтра? Что задумал Гусиная Лапа? Он на что угодно способен.

Нет, страшно было даже подумать, что этот человек вдруг станет его врагом. «Ну, тогда все, тогда смерть»,— с тоской подумал Карцев и почему-то сразу вспомнил Генку Фирсова. Неужели посчитался с ним Гусиная Лапа? Ведь прошло уже дней пять, как он пропал. Куда же он делся, этот Генка?

Карцев вдруг необычайно ясно представил себе сцену в подвале, когда Генка отказался долбить стену.