— Ну зачем же, — рокотал банкир в трубку, — давайте лучше на природе. Скажем, Воробьевы горы устроят? Тогда через час. На смотровой площадке.

— Отрываемся, — скомандовал я ничего не понимающему Прокопчику. — Похоже, это как раз тот самый случай, когда место встречи изменить нельзя.

По Комсомольскому проспекту мы вылетели на метро-мост, завернули наверх ко Дворцу пионеров, докатили до Калужской заставы, развернулись и, руководствуясь моими указаниями, нырнули в уже знакомую мне боковую аллею, ведущую вниз с горы. Вскоре мы оказались на пустынной набережной, но задерживаться здесь не входило в мои планы. Мы снова углубились в поросшую деревьями и кустарником гору, на этот раз по кривобокой малопроезжей грунтовой дорожке. Там я нашел маленькую полянку, где приказал Прокопчику остановиться и окопаться.

Выйдя из машины, я провел рекогносцировку. Сквозь густую листву набережная была видна, но плохо. Однако ближе подъезжать мне не хотелось. Достав из сумки фотоаппарат с сильным телеобъективом, я вручил его Прокопчику. Но этот подлец, быстро, видимо, сообразив, что условия съемки — те еще, и в случае чего все шишки достанутся ему, объявил:

— На т-таком расстоянии н-ничего не в-вижу. У меня к-коньюнктивит.

— Это еще что такое? — спросил я с досадой, заранее зная, что по части названия болезней Прокопчику все равно нет равных.

— С г-глазами п-плохо, — пояснил он. — В-весеннее обострение.

— А с ушами как? — разозлился я.

— В д-детстве был отит, — на всякий случай сказал он осторожно. — Но потом, вроде, прошло.

— Тогда бери второй наушник и держи ручку подстройки. Мы не должны пропустить ни слова.

«Мерседес» и машины с охраной подкатили минут через пять, остановившись практически на том же месте, что вчера. За ними ехал ярко-красный спортивный «додж», приземистый и юркий, как ящерица. Из него выбрался молодой человек, как теперь любят говорить, лицо кавказской национальности: невысокого роста, субтильного сложения. Потертые джинсы, линялая майка с короткой патриотической надписью «USA» и заросшие черной двухдневной щетиной щеки мало гармонировали с дорогостоящей автомашиной, но вышедшего ему навстречу Забусова это, похоже, не смущало. Я успел сделать несколько снимков до того, как они, обменявшись рукопожатием, так же, как давеча мы, поднялись немного вверх и остановились. Теперь все зависело от того, возьмет ли звук спрятанный под декоративным диском микрофон.

— Работайте, работайте, — донесся до меня почти на пределе слышимости голос банкира. — Я еще никого в жизни ни разу не обманул.

К сожалению, его собеседник повернулся спиной к оставшимся внизу машинам: в телеобъектив мне было хорошо видно его лицо, но слов не слышно, и я остро пожалел в этот момент, что не умею читать по губам.

— Вот аванс, можешь не считать, — сказал Забусов. Кавказец, видимо, что-то возразил, и в ответ на его реплику банкир высокомерно произнес: — Скажи Додо, мы не на базаре. Я никому никогда не плачу все вперед. Мало ли что может случиться. А бережливых Бог бережет...

Мне не удалось зафиксировать на пленку сам момент передачи конверта или пакета — мешали листья. Но то, что он состоялся, не вызывало у меня ни малейших сомнений.

До самого вечера я по всем телефонам разыскивал Эльпина — но сегодня он был неуловим, порхая с совещания на просмотр и опять на совещание. Наконец мне это удалось.

— Что-то действительно важное? — спросил он устало и хмуро.

— Да, — подтвердил я. — Важнее некуда. Жду вас сегодня у меня. В десять, как вчера?

— Нет, — ответил шоумен, помедлив.