Он пришел в одиннадцать десять. Щелкнув тумблером видеофона я определил, что снова один, без охраны. Вошел и сразу сел в кресло. Лицо у него было серое от утомления и даже боевая бородка сейчас понуро висела, как хвост у больной собаки. Не говоря ни слова, я выложил перед ним фотографии и включил звуковое сопровождение. Когда демонстрация закончилась, он поднял на меня тяжелые налитые кровью глаза.

— Какие основания считать, что все это имеет отношение ко мне?

— А какие основания сомневаться? — парировал я. — Послушайте, вы мне чем-то симпатичны, и я хочу, чтобы вы выскочили из этой игры. Вы уже правильно сделали, что отправили жену с ребенком к тете Бэлле, надеюсь, Вадим Петрович надежный человек и сможет о них позаботиться. А теперь уезжайте сами. Но прежде позвоните этому Ивану и отмените...

Он вскинулся весь сразу: вскочил с кресла, стукнул по полу своей палкой, нацелив на меня вставшую дыбом бороду, как дуэльный пистолет. И завопил, не то спрашивая, не то констатируя, не то обвиняя:

— Вы прослушиваете мой телефон?!

— Прослушиваю, — подтвердил я спокойно. — И если я прослушиваю, значит, и еще кто-то может — при современном уровне техники это раз плюнуть. Уезжайте. Хотите, прямо сейчас отвезу вас в аэропорт? Мыло и зубную щетку купите по дороге.

Но Эльпин уже успокоился — так же внезапно, как взвился. Посмотрел на меня холодно и даже слегка иронично, только бородка, продолжая упрямо топорщиться, выдавала его состояние. И проговорил, словно каждое слово оттиснул печаткой:

— На Востоке у меня был друг, который всю жизнь придерживался принципа: надо сидеть на пороге своей хижины и ждать, когда мимо пронесут труп твоего врага. Так вот там его однажды и убили. Прямо на пороге.

Он по-солдатски повернулся через левое плечо, гордый коротышка, тяжелый и неподатливый, словно кусок базальта, и вышел, только что не чеканя шаг.

Я, как и вчера, выскочил следом проводить его — мне очень не нравилось, что он шляется по нашему двору без своей охраны. Но снова до самого подъезда обошлось без происшествий. Он вошел в парадное, до меня донесся звук хлопнувшей двери лифта, и освещенная люлька с пассажиром тихонько поползла вверх. Вот тут-то все и случилось.

Как будто огромная дикая кошка фыркнула у меня над ухом.

Потом вылетела из-за спины короткая стрела оранжевого пламени, точно кто-то запустил гигантскую шутиху. И эта шутиха, прочертив светящийся след в ночном воздухе, на полном ходу пробила остекление лестничной клетки и врезалась в кабину лифта.

Взрыв был такой силы, что, наверное, на полминуты я напрочь потерял способность видеть. А когда открыл глаза, перед ними все еще вращались разноцветные круги, но сквозь них я все равно мог рассмотреть только черные клубы дыма и языки рвущегося наружу пламени.

Судя по всему, это даже был не обычный гранатомет, здесь, пожалуй, саданули прямо противотанковым управляемым снарядом. Оглушенный и ослепший, я на этот раз и не подумал куда-то бежать, искать укрывшегося за трансформаторной будкой киллера. Надоело.

По-моему, я был просто слегка контужен. Надоело, надоело, то ли крутил я в голове, то ли вслух бормотал, бредя по двору к своему парадному вдоль темного, вдруг ставшего мертвым Стеклянного дома. Наверное, ракета повредила систему электроснабжения — ни в одном окне не горел свет. Под ногами хрустело — это, видимо, были осколки вылетевших из рам стекол. Надоело. И казалось, уже ничто не сможет в эту минуту заставить меня остановиться, заинтересоваться, повернуть голову.

Но смогло. Заставило.

Прямо мне навстречу во двор въезжал кортеж из «мерсе-деса-600» и двух джипов. Это чета Забусовых возвращалась после посещения культурного мероприятия.