Два дюжих спецназовца, заломив руки Зайнулле, волокли его к катеру, а Верьясов шел следом и что-то говорил назидательным тоном, словно учитель, порицающий нерадивого ученика.

Максим отвернулся, затем подошел к Ксении и взял ее за руку.

— Ксюша, вы с писателем и Анютой останетесь здесь. Мы не знаем, что нас ждет на перемычке, но там будет очень опасно. Эти ребята — фанатики.

Они пойдут на что угодно, — кивнул он в сторону Зайнуллы.

— Но как же съемки? — Ксения неожиданно для себя заплакала. — Я хочу сказать… Моя работа…

Ты… — Она обхватила его за плечи и, захлебываясь слезами, запричитала:

— Господи, родной мой, возьми меня с собой… Я умру, если с тобой… Возьми меня… Я умею стрелять… Я буду с тобой… — Она умоляюще заглядывала ему в глаза, но Максим отводил взгляд в сторону и непреклонно качал головой.

— Нет, Ксюша, я не могу… Останешься здесь…

Там очень опасно!

— Максим, но я ведь люблю тебя! Максим… — Она обняла его за шею и уже не говорила, а просто плакала.

— Ксения, — Костин подошел к ним, взял женщину за руки и оторвал от Максима, — нельзя плакать накануне боя. Мужчины начинают себя жалеть и от этого слабеют. Нам нельзя сейчас слабеть, Ксения. Нам нужно вернуться. И если вы любите Максима, то немедленно успокоитесь.

— Да, да. — Ксения посмотрела на него более осмысленно. — Мы остаемся. Только… — она оглянулась на Ташковского, который держал на плече камеру, — как же…

— Съемки я беру на себя. У Верьясова найдутся ребята, которые, сделают это более-менее профессионально. Надеюсь, это лучше, чем ничего?

Ксения улыбнулась:

— Спасибо вам, Юрий Иванович! Вы — поразительный человек! Всегда найдете выход.

— А это наша работа, — ответно улыбнулся Костин, — сначала откопать вход, а потом найти из него выход. — И он хлопнул Максима по плечу:

— Пошли, брат! Скорее уйдем — быстрее вернемся!

Глава 32

Они молча наблюдали, как отчаливает катер. На борту уместилось всего двенадцать человек вместе с Максимом, Костиным, Верьясовым и Зайнуллой.

Остальная группа спецназа направилась вдоль берега бегом.

— Как вы думаете, они успеют? — Ксения умоляюще посмотрела на писателя.

— Я думаю, что такие люди, как Костин и ваш Максим, сделают все, чтобы добиться цели, — ответил Ташковский. — Но Верьясов мне не понравился. Он слишком жесток, даже для войны.

— Что вы понимаете в войне? — неожиданно подала голос Анюта. Все это время она сидела молча, глядя на свои руки, покоившиеся на коленях. Теперь же девушка подняла голову, и глаза ее гневно сверкнули. — Не судите о людях, если ни черта не смыслите в жизни.

— Вероятно, вы правы, Анюта. — Ташковский виновато улыбнулся. — Я описывал схватки, драки, сражения, упивался кровавыми сценами и только сейчас понял, сколько в них на самом деле крови, грязи, боли, если это происходит в реальной жизни… Мне, кажется, теперь я буду писать по-другому.

Сказав это, Ташковский неожиданно поверил, что поступит именно так. Он заслужил право писать так, как он того хочет. Заслужил своими страданиями, искалеченными руками, наконец. Фельдшер спецназа смазал их какой-то мазью, перевязал, и Ташковский чувствовал себя, несомненно, легче, чем несколько часов назад, когда их с Костиным вовсю поливал дождь.