В этот момент с моей души упал огромный булыжник. Да что там булыжник. С моих плеч скатилась образная гора и придавила Магомета. Стало почему-то так легко и хорошо. В последний раз так радовались крепостные после отмены крепостного права. Я спокойно отключила телефон и украдкой засунула чужие деньги в карман чужой куртки. И правда, последнее время я стала слишком «клиентоориентированной». Возможно, все потому, что у меня не было поддержки.

– Так, на чем мы остановились? – мучали меня, пока на экране счет был двадцать – ноль в пользу неведомой хреновины, которая капала слюной на обглоданную конечность очередной жертвы и шарахалась от света фонарей поисково-орательной экспедиции, поставившей себе целью найти как можно больше неприятностей за максимально короткий промежуток экранного времени.

Меня положили на живот и стали нежно гладить спину, залезая теплой рукой под рубашку. Феникс сидел на кровати, смотрел фильм и, едва касаясь,  поглаживал меня.

– Мне бы так хотелось видеть твое лицо в этот момент, – промурчала я, чувствуя, как от прикосновения по телу разбегаются мурашки. Еще бы! Это просто восхитительно!

– Сейчас, погоди… – я услышала шуршание. Рука снова и снова делала волнительно мягкий круг. Я даже прикрыла глаза от восторга, а когда открыла, то увидела чужой паспорт, раскрытый на странице с фотографией. На меня с фотографии смотрело грустное и строгое лицо, отнюдь не романтичным взглядом.

– Вам как, повеселей или погрустней? – поинтересовался Феникс, тихо смеясь. – Погрустней – ксерокопия. Повеселей – водительское удостоверение.

Вдоволь насмеявшись, мы улеглись, как два котенка, укрылись одеялом.

– Живет, фиг найдешь в GPSe… кудесница дыма Алеся… гордится со стразами кружкой… встречает меня на подушке, – на ушко прошептали мне колыбельную. – Алеся, Алеся, Алеся…

– Ты знаешь, какой у меня с этой песней? – прошептала я, устраиваясь поудобней.

– С такой точно – первый и единственный… – прошептали мне на ухо. Прошло минут десять, и я отключилась.

Открыв глаза, я увидела, что лежу на огромной кровати, а рядом спит завернутое в одеяло тело. Несколько золотых прядей были обожжены. Прожжённая насквозь в нескольких местах рубашка валялась в моих ногах, а на полу – сброшенная явно впопыхах куртка. Рукава крутки сильно обгорели, на спине была дыра. Рядом с курткой лежали пустые пузырьки из-под зелья лечения ожогов.

– Мамочки, – всхлипнула я, закрывая себе рот рукой. – Мамочки…

На глаза навернулись слезы. Всхлипывая, я обняла спящего, потершись щекой о его щеку. Я не знала… Не знала… Как же ему было больно… Из-за меня… Я гладила его лицо, не представляя, как можно после такого взять и приехать… И не убить меня на месте… А потом сидеть и шутить. Ну вот как так можно? Я бы не смогла…

– Короче, – заметил Феникс, открывая глаза, как ни в чем не бывало и сдув короткую прядь с лица. – Того парнишку сожрали после слов: «Я тебя люблю, Эмили!». Нет повести печальнее на свете, чем повесть о дрожащем пистолете. Ты чего?

– Ничего, – всхлипнула я, глядя на рубашку. – Тебя сильно ранили? Сильно? Покажи, где болело?

Я поцеловала его плечо, а потом прикоснулась губами к спине.

– Здесь болело? – грустно спросила я, поглаживая его и снова целуя в предположительное место ожога.