Тусклый дневной свет погас, и в комнате воцарились сумерки. В их неясном тумане лицо Маркуса казалось неразличимым. Тьма, удушливая тьма клубилась повсюду, подступая к ней со всех сторон, тянула к ней свои чудовищные щупальца…

Маркус шагнул вперед. Авалон увидела лишь громадный, нависавший над ней силуэт.

— Нет! — дрожащим голосом повторила она и, словно защищаясь, вскинула перед собой руки.

— Не спорь со мной, — бешеным шепотом процедил он. — Не спорь.

— Не подходи!.. — Голос Авалон сорвался. — Я туда не пойду!

— Только на один день…

«…а ночь в кладовой», — прошептала химера.

— Нет!..

Воздуха не хватало, и грудь разрывалась от боли. Душно, боже мой, как ей душно… нечем дышать в темноте…

— У тебя нет выбора, — прозвучал безжалостный голос. — Ты поступишь так, как я велю.

«Ты пробудешь там до утра…»

Гоблины подстерегают ее. Химера уже навострила уши, вслушиваясь в их безжалостный смех. Гоблины живут во тьме; они ждут ее там, во тьме кладовой. Всякий раз, когда ее запирали там, появлялись гоблины — с топорами, ножами, огнем, и Она умирала вновь и вновь, кровь лилась по стволу березы, а потом наступала очередь Авалон.

Человек стремительно шагнул к ней, неясный силуэт во мраке, но химера успела предупредить ее. Авалон вскинула руки, оттолкнула его, увернулась, одержимая одной мыслью: «Бежать, бежать, бежать!»

Но безжалостный противник угадал ее замысел, сзади обхватил одной рукой за талию, другой поймал ее руку и вывернул за спину. И, схватив Авалон в охапку, легко оторвал ее от пола.

— Я способный ученик, дорогая моя, — прошептал он ей на ухо. — Я же видел, как ты проделывалаэтот трюк с ребятишками…

Авалон закричала от ужаса, не зная, кто схватил ее — это мог быть Ян, Хэнок или гоблин, уродливый кровожадный гоблин. Сейчас он сожрет ее…

Она кричала, билась, задыхалась, не в силах вы-рваться из этих сильных рук, и тьма подступала все ближе, ближе…

— Авалон!

Это был обычный, живой, человеческий голос. Голос Маркуса.

— Авалон, что с тобой?

Она бессильно обмякла в его руках, прикусила губу сдерживая судорожные рыдания. Страх сотрясал ее тело, и она никак не могла унять эту дрожь.

— Что с тобой, родная? Скажи, в чем дело?

Он уже не требовал — умолял. Стальная хватка ослабла, и Авалон смутно осознала, что снова стоит на полу, что Маркус лишь бережно обнимает ее за плечи.

— Что с тобой? — шепотом спросил он.

— Я туда не пойду, — выдавила она и снова прикусила губу, рыдания подступали к горлу.

— Куда? — спросил он мягко.

— В ту комнату. Не пойду. Не пойду.

— Маркус помолчал, размышляя.

— Почему? Тебе там плохо?

Авалон задохнулась, не в силах объяснить ему свой нелепый, ребяческий, достойный лишь насмешки страх… но Маркус ждал ответа, и она, сдаваясь, жалобно проговорила:

— Она слишком тесная…

— Тесная, — повторил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения.

Он пытался понять Авалон. Девушка заглянула в его лицо, но в сумеречном свете оно казалось все так же неразличимо.

— И темная, — дрожащим голосом прибавила она.

Маркус понимающе кивнул.

— Когда я была ребенком… — Авалон осеклась, помолчала. — Когда жила в деревне… там, в доме, была кладовая, и меня запирали в ней, если…

Она осеклась, захлебнувшись безудержными слезами.