— Успокойся, — шептал он, — успокойся, все хорошо…

Рыдая, Авалон приникла к нему, и он легко, как ребенка, поднял ее на руки, прижал к груди.

Он баюкал ее, нашептывал что-то, но Авалон не разбирала слов, оглушенная собственным плачем, и лишь теснее прижималась к нему, понемногу согреваясь в его ласковых и сильных руках. «Успокойся», — все твердил он, и наконец она вправду успокоилась, перестала плакать, ощутив вдруг такую безмерную усталость, словно с этими слезами выплакала все свои силы.

— Суженая, — Маркус ласково провел ладонью по ее влажной щеке, — любовь моя, тебе вовсе незачем возвращаться в эту комнату. Почему ты мне раньше ничего не сказала? Если б только я знал, ни за что не стал бы принуждать тебя.

Авалон ничего не сумела ответить. Ее вдруг охватила дремота, глаза неудержимо слипались.

— Куда ты идешь? — только и сумела спросить она, когда Маркус на руках вынес ее в коридор.

— В мои покои, — ответил он.

И больше Авалон не помнила ничего.

12.

Кровать в спальне Маркуса была просторная, мягкая, с четырьмя резными дубовыми столбиками, между которых был натянут балдахин из плотной неброской ткани.

Авалон нисколько не удивило, что Маркус принес ее сюда, усадил на край кровати и сам присел рядом, обняв ее за плечи. Когда он бережно уложил ее на подушки и соблазнительно мягкие меха, Авалон почувствовала лишь одно: как дремота властно вступила в свои права. Ничего зазорного не было в том, как они лежали бок о бок, совершенно одетые, и так просто, так естественно казалось уснуть, положив голову ему на плечо.

Все это не вызвало у Авалон ни малейшего протеста. В окна спальни струился звездный свет, в объятиях Маркуса было тепло и уютно. Она, позабыв обо всем, заснула.

Время от времени она сквозь сон смутно ощущала что-то непривычное: тепло чужого тела, размеренный шорох чужого дыхания. Все это ничуть не тревожило Авалон, напротив, ей в полусне казалось, что так и должно быть, что именно этого она ждала всю свою недолгую жизнь.

И потому, проснувшись окончательно, Авалон нисколько не испугалась, обнаружив, что ее талию обвивает сильная мужская рука, что рядом с ней крепко спит черноволосый смуглый мужчина.

В комнате заметно посветлело, близился рассвет. Авалон, чуть повернув голову, загляделась на чеканное, смягченное сновидениями лицо спящего. Нет, это не сон. Она в спальне Маркуса. Прошлой ночью он принес ее сюда, и они уснули, обнявшись, и…

Маркус открыл глаза.

Авалон не отвела взгляда. В его льдисто-голубых глазах теплились искорки рассвета, и, когда он медленно, почти сонно притянул ее к себе, она не отпрянула.

В этот ранний час в робком свете новорожденного дня ничто, ничто не разделяло их. Маркус осторожно коснулся пальцами ее теплых приоткрытых губ, и от этого прикосновения в груди Авалон всколыхнулась теплая волна. Приподнявшись на локте, Маркус склонился над ней, и прядь его жестких черных волос коснулась щеки Авалон, когда он отыскал губами ее рот. Этот поцелуй был вначале легкий, почти робкий, но Маркус тут же отбросил всякую робость и впился в ее губы с жадностью исстрадавшегося от жажды путника.

Авалон сама не знала, как вышло, что она обвила руками его шею, прильнула к нему так естественно и просто, словно ради этого и была рождена. У его губ был пьянящий солоноватый привкус, его волосы пахли теплой летней травой, его руки… да, его руки уже властно распутывали складки тартана, словно он угадал, какой нестерпимый жар охватил ее тело, как стесняет ее одежда. Авалон с восторгом подчинялась каждому его движению. Когда рассветная прохлада коснулась ее нагой кожи, Авалон откинулась на подушки, глядя, как Маркус лихорадочно срывает с себя одежду.