И только когда Авалон впервые ударили, она не проронила ни слезинки.

Впрочем, били ее отнюдь не из жестокости, а поучения ради. Таков уж был Хэнок — на свой жестокий лад, затрещинами он учил Авалон не хныкать, а давать сдачи.

Как же Авалон ненавидела его! Как она мечтала о том, чтобы с ним случилось что-нибудь ужасное, чтобы разрисованные гоблины вернулись и убили Хэнока, как убили Фрину, чтобы они сожгли дотла его растреклятый дом…

Теперь Авалон уже относилась к Хэноку несколько по-другому, без ненависти. Он был груб, жесток и необуздан, но ведь именно он, в конце концов, спас ей жизнь, пускай причиной тому было просто суеверие. Хэнок — всего лишь еще одна нить в паутине судьбы Авалон, так же, как ее отец, Брайс и Маркус Кинкардин. Теперь Авалон готова была предать эти нити огню и полюбоваться, как они изойдут дымом.

По вине того же Брайса все мечты Авалон о будущем пошли прахом — что же еще ей оставалось, как не разрушить взамен его алчные замыслы?

Праздник между тем приближался. Почти весь день Авалон провела в своих комнатах, старательно избегая обоих кузенов. Тайком она собирала то, что могло ей понадобиться для побега. Драгоценности, к примеру, было легче легкого упрятать в швы платьев. У Авалон было три таких платья. В их рукавах и по подолу были зашиты драгоценные камни — материнское наследство, которое Брайс вынужден был передать ей, покуда она жила в Гаттинге. Вдобавок к этому у нее был еще один плащ с золотыми монетами, такой же, какой она подарила Эльфриде.

Она выдержит сегодняшний праздник. Снова — в который раз — она скроет свои истинные чувства и внешне покорится воле Брайса и Уорнера. Она обручится с Уорнером, и гости будут пить за счастливую пару. Никто из этих знатных бездельников не усомнится, что Авалон добровольно согласилась на обручение. А к утру ее здесь уже не будет.

Вряд ли она сумеет уйти далеко, ну да это теперь не важно. Она будет драться за свою свободу из последних сил — пускай даже и до смерти. Кто знает, вдруг ей все-таки повезет. Ну найдется же в округе хотя бы один монастырь. Авалон отдаст монашкам все свои деньги и драгоценности. Если понадобится, она впадет в исступление и объявит, что господь сподвигнул ее посвятить свою жизнь служению Ему. Уорнер не сможет, не посмеет отнять невесту у самого Христа.

А потом, когда шум уляжется, Авалон покинет монастырь и вернется в Трэли, чтобы отомстить за отца, Фрину и Луделлу.

Авалон выбрала для праздника свое самое красивое платье из тончайшего бархата. При каждом ее движении наряд отливал то зеленым, то синим, то лиловым. Низкий вырез, отделанный аметистами, и пышная, почти невесомая юбка подчеркивали изящество и красоту Авалон.

Уорнеру этот наряд явно пришелся по душе. Когда Авалон спустилась по парадной лестнице в главный зал, он встретил ее у подножия лестницы. Уорнер поклонился, не отрывая глаз от корсажа Авалон. Трудно было сказать, что его привлекало больше — ее грудь, приподнятая корсажем, или отделка из аметистов.

— Кузина, ты великолепна! — стиснув руку Авалон, восторженно воскликнул лорд Брайс. — Не правда ли, женушка, она великолепна?

— О да, — лениво согласилась леди Абигейл со своей всегдашней усмешечкой.

Гости, собравшиеся в зале, дружно пожирали глазами Авалон, вполголоса оценивая ее наряд и внешность. Благодарение богу, Лондон научил ее переносить это.

Кто-то сунул ей золоченый кубок с вином, от которого чересчур резко пахло гвоздикой. Брайс растворился в толпе и, оглушительно похохатывая, сновал между гостями, а за ним гуськом следовали слуги.

Уорнер точно прилип к Авалон: куда бы она ни пошла, он следовал по пятам. Он представлял Авалон бесчисленным гостям, и она почти явственно ощущала, как скользят по ней их алчные любопытные взгляды, как за ее спиной растет и ширится шепоток, который к заходу солнца становился все неотступней и громче.