Увидав, что Авалон уже проснулась, девушка попыталась улыбнуться, хотя и без особого успеха.

— Славный нынче денек, — пролепетала она и залилась слезами.

Авалон подошла к ней. Служанка так и застыла посреди комнаты с подносом в руках, слезы градом катились из ее глаз. Взяв у Эльфриды поднос, Авалон усадила ее на кровать, потом плотно закрыла дверь.

На подносе был ее завтрак: овсянка, мед и хлеб. Присев рядом с Эльфридой, девушка поставила поднос к себе на колени и, отломив кусок хлеба, протянула его маленькой служанке. Та взяла хлеб, но плакать не перестала.

Авалон щедро полила овсянку медом, обмакнула в тарелку хлеб и откусила. Превосходно! Внезапно она поняла, что зверски проголодалась, и с удовольствием принялась за еду.

Эльфрида нервничает, вот и все. Она думает, что Авалон ничего не известно о замыслах Брайса, и не знает, как сказать ей правду. Авалон подождала, когда рыдания девушки стихнут, и протянула ей кубок с элем.

— Миледи, — всхлипнула Эльфрида, — я… я должна вам кое-что рассказать…

— Я все знаю, — перебила ее Авалон, отломив себе еще хлеба. — Пей.

И маленькая служанка послушно стала пить, глядя на Авалон поверх края кубка круглыми от изумления глазами.

— Ты отважная и добрая девушка, — продолжала Авалон. — И я хочу подарить тебе кое-что… на добрую память обо мне.

Покончив с овсянкой, она отставила поднос и подошла к одному из сундуков. Там лежал лучший ее плащ, из темно-зеленой шерсти, с атласной подкладкой. Авалон вынула его из сундука. Плащ был необычайно тяжелым.

— Постарайся уйти сегодня до того, как начнется праздник. И не забудь надеть этот плащ.

Эльфрида, онемев, уставилась на нее с открытым ртом. Авалон положила плащ ей на колени.

— Ой, нет! — испуганно воскликнула девушка. — Я не могу…

— Еще как можешь! Более того, если ты откажешься, то смертельно меня оскорбишь.

— Нет, миледи, я не… — Эльфрида приподнялась, и плащ заскользил на пол. Авалон одной рукойпоймала его и снова положила на колени Эльфриды.

— Гляди, — сказала она, приподняв странно тяжелый край плаща.

Эльфрида послушно поглядела — но, судя по всему, так ничего и не поняла.

Тогда Авалон, потеряв терпение, схватила ее руку и прижала к плащу, дабы Эльфрида могла нащупать твердую округлость зашитых за подкладкой монет.

— Иисусе сладчайший!.. — выдохнула Эльфрида, потрясенно глядя на Авалон.

— Это мой тебе свадебный подарок, — сказала Авалон. — Купи себе корову. Купи много коров — сколько захочешь. И никогда больше не возвращайся в этот замок.

Годами она втайне от всего мира лелеяла собственные планы на будущее, внешне покорно подчиняясь всем волеизъявлениям коронованных и некоронованных особ, которые перемещали ее то в Шотландию, то в Англию. Она вела себя так, как все от нее ожидали, и ни разу не высказала вслух, что она думает о своем похищении, о постылом обручении с неведомым Кинкардином, о возвращении в Англию.

Один только Хэнок, судя по всему, подозревал неладное. Быть может, притворное смирение Авалон нисколько его и не обмануло. Оттого он и обращался с ней так сурово: ни на шаг не отпускал от себя; прятал в отдаленной деревушке; лепил из нее, словно из куска глины, идеальную жену для своего наследника.

Вначале, вспоминала Авалон, она часто плакала. Она оплакивала гибель Фрины, расставание с родным домом, смерть отца. Она плакала, когда ей велели молчать, плакала, когда ее запирали в тесной кладовке, где обычно часами держали провинившихся девочек.