— На Золотую гору! — крикнул я вознице, и он рванул вожжи, сворачивая на тропу, где снег лежал нетронутым, будто саван.

Чем выше мы поднимались, тем сильнее ветер выл в ушах, пронизывая до костей. Но когда сани остановились на вершине, дыхание перехватило — не от холода, а от вида.

Я спрыгнул вниз, подал руку Агнесс.

— Вот он, Артур, — сказал я, указывая вниз.

Под нами, будто в ладони, лежал Восточный бассейн: ветер причудливо загнул волны, шедшие к берегу большой дугой. Дальше, у подножия Перепелочной горы, жался Старый город — крыши фанз с загнутыми краями, узкие улочки, вдоль которых ветер гонял сорванные листки объявлений и обрывки тряпья. За ним чернела гора Большая, мрачная и неприступная, а у её подножия, словно растекшаяся глина, клубился дымками Новый китайский город — лабиринт из глины и соломы. Местный аналог цыганского самостроя из горбыля и картонных коробок. Или фавел, если на иностранном.

Агнесс задумчиво всмотрелась.

— Знаешь, на что похоже? На шахматную доску, — сказала наконец. — Только все фигуры разбросаны, как после неудачного хода.

— Очень точное замечание!

— Думаешь, японцы смогут его захватить?

Я тяжело вздохнул. Последние полгода мне стало казаться, что время - упруго. Пытаешься что-то менять, пытаешься, а ход истории неумолим, время тебя постоянно выталкивает обратно, на исходную. Что-то поменять можно, но немного и точно не что-то важное. Похоже невозможно предотвратить то, что временной поток определил как "необходимое событие". Чем значительнее событие, тем сильнее сопротивление истории любым попыткам ее изменить.

— Возможно. Но ты же помнишь, что в России легче всего живется фаталистам?

— Я помню эту твою странную “молитву” - Господи, дай мне смирение принять то, что я не могу изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость — отличить одно от другого. И знаешь что?

— Что?

— Это вовсе не русская молитва! Это слова немецкого богослова Карла Этингера.

Жена мне показала тайком язык. А я выпал в осадок. Вот так. Век живи, век учись.

Агнесс молчала, вглядываясь в горизонт. Я тоже не стал нарушать тишину. Только возница, местный, не выдержал:

— А вон Тигровый хвост! Извольте посмотреть, ваши сиятельства! — он ткнул кнутовищем вправо.

Узкая полоска земли врезалась в море, отделяя Западный бассейн. Там же, на другой стороне, прятался Новый европейский город откуда мы приехали - прямые улицы, двухэтажные дома с черепицей, церковная маковка. Но под взглядом гор всё это казалось игрушечным. Над кварталами нависали форты — бастионы, редуты, орудийные позиции, словно каменная петля, готовая сомкнуться.

— Крепкий орешек, — покачал головой я, но мороз тут же украл слова. Нет, все-таки что-то удалось тут сделать.

Санки рванули вниз, к гавани. В ушах звенело от скорости, щёки горели. Мы пронеслись мимо дока, где из-под снега торчали ржавые якоря, вдоль складов с заколоченными окнами. Совсем рядом раздался пароходный гудок — низкий, протяжный, будто сам город предупреждал о чём-то.

— Давай к причалу, — скомандовал я вознице.

— У нас и морская прогулка предусмотрена? — удивилась жена, когда я, взяв ее под руку, повел к катеру.

— Надо успеть злоупотребить служебным положением, пока есть возможность, — засмеялся я. — Будет хоть о чем рассказать в Базеле.

Катер мягко оттолкнулся от пристани, прорезая ледяную воду. Порт-Артур с моря казался ещё более неприветливым: грубые каменные форты, выщербленные ветром скалы, мрачные силуэты казарм.

— Какое угрюмое место.