|
Изредка проезжавшие по набережной машины ловили ветровым стеклом лучи утреннего солнца и передавали на противоположный берег ответные световые сигналы. Людей с такого большого расстояния не было видно. Потом, поставив пустую кружку на столик, Мэри оглянулась вокруг и увидела на балконе Колина – полностью одетый, он улыбался ей с расстояния примерно шестидесяти футов. Она тепло улыбнулась в ответ, но когда Колин немного переместился, словно обойдя какой-то предмет, лежащий под ногами, улыбка застыла у нее на лице, а потом исчезла. Она в недоумении потупила взор и опять взглянула через плечо на другой берег. Мимо плыли две гребные шлюпки, и люди, сидевшие в них, возбужденно кричали друг на друга. Мэри посмотрела в сторону балкона и вновь выдавила улыбку, но Колин уже ушел в комнату, и в течение тех нескольких секунд, что были в ее распоряжении до его прихода, она смотрела отсутствующим взглядом на далекую набережную, склонив голову набок так, словно мучительно пыталась что-то вспомнить. Когда Колин пришел, они поцеловались, сели рядом – и просидели там два часа.
В дальнейшем этот день ничем не отличался от трех предыдущих: они вышли из кафе и вернулись к себе в номер, который как раз закончила прибирать горничная. Они встретили ее, когда она выходила: под мышкой – узел грязных простыней и наволочек, в другой руке – мусорная корзина, наполовину заполненная использованными бумажными салфетками и обрезками ногтей с Колиновых пальцев ног. Чтобы дать ей пройти, им пришлось прижаться к стене, и на ее вежливое приветствие они ответили немного смущенно. Меньше часа они провели в постели, два часа завтракали, вернулись в постель – на сей раз чтобы поспать, а проснувшись, занялись любовью, потом немного повалялись, приняли душ, оделись и остаток вечера, до и после обеда, просидели на балконе. При этом Мэри выглядела встревоженной, и Колин несколько раз сказал ей об этом. Мэри ответила, что и вправду обеспокоена, но причина этого беспокойства, как она объяснила, кроется в подсознании, неглубоко, почти в пределах досягаемости, подобно яркому сну, который никак не удается вспомнить. Вечером они решили, что слишком мало двигаются, и задумали на следующий день поспеть на пароход, курсирующий через лагуну до узкой полоски суши, где общедоступные пляжи обращены к открытому морю. Это решение повлекло за собой обстоятельный, исполненный эйфории – ибо они как раз выкурили очередной «косячок», – разговор о купании и любимых стилях плавания, о достоинствах и недостатках рек, озер, плавательных бассейнов и морей, а также о природе той притягательности, которой обладает для людей вода: возможно, все дело в глубоко запрятанной памяти о далеких предках, обитавших в морях? Разговор о памяти заставил Мэри вновь нахмуриться. После этого нить беседы была утрачена, и они легли спать раньше обычного, незадолго до полуночи. Наутро, в половине шестого, Мэри проснулась с криком, быть может, далеко не первым, и села, выпрямившись, в постели. Сквозь ставни в комнату уже проникал первый утренний свет, в котором можно было различить очертания нескольких предметов. Из соседнего номера донесся чей-то приглушенный голос, потом щелчок выключателя. Мэри обхватила руками колени и задрожала. Колин уже совершенно очнулся от сна. Он протянул руку и погладил Мэри по спине. – Страшный сон? – спросил он. От его прикосновения Мэри передернуло, и спина ее напряглась. Когда он снова дотронулся до нее, на сей раз положив руку на плечо, словно желая заставить ее опять лечь рядом с ним, она вырвалась и встала с кровати. Колин приподнялся. Мэри стояла у изголовья кровати и смотрела на отпечатки головы на подушке Колина. В соседнем номере прозвучали шаги, открылась дверь, шаги зазвучали в коридоре и внезапно затихли – так, точно человек к чему-то прислушивался. – В чем дело, Мэри? – спросил Колин, потянувшись к ее руке. |
