– Но где вы достали это? Я видел лишь один его портрет, в молодости, когда у него не было бороды.

– Вы говорите о фотографии в журнале “Тайм”? – Она снова посмотрела на свою. – Помните, я спросила, почему вы решили потратить такие деньги на “Персиковые тени”? Ну а знаете, сколько я заплатила за эту фотографию? Пятьдесят долларов. Кто бы говорил, а?

Она посмотрела на меня и сглотнула с таким трудом, что я услышал звук в ее горле.

– Вы... любите его книги так же, как я? То есть... мне ужасно тошно, оттого что приходится отдать ее вам. Я столько лет ее искала. – Она коснулась лба, провела кончиками пальцев по вискам и вниз по лицу. – Пожалуйста, берите и... уходите.

Я вскочил с дивана и положил деньги на стол. Прежде чем уйти, я написал на клочке бумаге свое имя и адрес. Вручил ей и пошутил, что она может приходить навещать книгу, когда захочет. Роковое решение.

Глава 3

Примерно через неделю я остался вечером дома, чтобы кое-что прочесть. Редкий случай – в моей норе было даже уютно, потому что на улице бушевала одна из тех зимних бурь, когда противный секущий дождь ежеминутно сменяется мокрым снегом и наоборот. Но после Калифорнии, где всегда одинаково солнечно, климатические перепады Коннектикута имеют для меня свою прелесть.

Около десяти часов раздался звонок в дверь, и я встал с мыслью, что, наверно, какой-нибудь шут снес со стены раковину в мужском умывальнике или выбросил в окно соседа по комнате. Общежитие школы-интерната – это третий или, может, четвертый круг ада. Обуреваемый сложными чувствами, я открыл дверь с готовым сорваться с губ рычанием.

На ней было черное пончо до колен, с капюшоном, и она напоминала священника времен инквизиции, разве что ее накидка была резиновой.

– Пришла вот навестить. Не возражаете? У меня есть кое-что показать вам.

– Заходите-заходите, очень здорово. А я-то думал, с чего бы это “Персиковые тени” сегодня так разволновались.

Когда я сказал это, она уже стягивала через голову накидку и остановилась, чтобы улыбнуться мне. Тогда впервые я заметил, какая она маленькая. На фоне черного, блестящего от дождя пончо ее мокрое лицо сияло белизной. Странной розоватой белизной, но мило и как-то по-детски. Я повесил мокрую накидку и жестом пригласил Саксони пройти в комнату. В последний момент мне вспомнились ее куклы, и что она еще не видела мои маски. Подумалось о последней женщине, входившей посмотреть на них.

Саксони сделала два шага в комнату и остановилась. Я стоял позади и поэтому не мог видеть выражения ее лица в первый момент. А хотелось бы увидеть. Через несколько секунд она двинулась к ним. Я стоял в дверном проеме, гадая, что она скажет и какую захочет потрогать или снять со стены.

Никакую. Она долго смотрела и в какой-то момент потянулась к багровому мексиканскому черту с толстой синей змеей, что высовывалась из его рта и свивала кольца вдоль носа,– но остановила руку на полпути, уронила вдоль туловища.

Все еще спиной ко мне, она проговорила:

– Я тебя знаю.

Я навел одну из моих самых циничных ухмылок пониже ее спины:

– Ты меня знаешь? То есть знаешь, кто мой отец? Это не такой уж секрет. В любой день включи по телевизору “Вечерний сеанс”.

Она обернулась и засунула руки в накладные кармашки все того же джинсового платья, которое было на ней тогда в лавке.

– Твой отец? Нет, я имела в виду тебя. Я знаю тебя. На следующий день я звонила в школу и как следует расспросила. Сказала, что я из газеты и пишу статью о тебе и твоей семье. – Двумя пальцами она вытащила из кармана сложенный клочок бумаги и развернула. – Тебе тридцать лет, у тебя были старшие брат и сестра – Макс и Николь.