Отец был мечтателем. Небольшого роста, рано облысевший, он любил посидеть на узеньком бетонном выступе у окна на семнадцатом этаже, где находилась их квартира, и поговорить о вещах, которых Аллан не понимал; выступ этот, на котором едва умещалась табуретка, зажатая между перилами и стеной, они называли своим «балконом». Летом каждое воскресенье отец сидел здесь после обеда в нижней поло­сатой синей с белым рубашке, вытянув ноги; в руке, которая лежала на ржавых перилах, он держал бутылку пива, глядел в непроницаемо мглистое небо большого города и говорил о чем-то таком, что он называл... «ласточки». «Ласточки! — восклицал он с пафосом.— Куда вы, ласточки, пропали? Вы — воплощение свободной мысли, посланцы желаний. ярких и страстного томления, вы — черной молнии зигзаг на небе­сах...» Вот примерно о таких вещах, а также о многих других, столь же мало доступ­ных — в то время — пониманию Аллана, он и говорил, сидя на балконе в летнюю жару, когда копоть с неба медленно опускалась на город, покрывая своей липкой, серой и едкой пеленой все и вся, а его рука так сжимала бутылку с тепловатым пивом, что жилы, словно веревки, проступали на сером и худом предплечье, тонком, но не немощном, ибо это была рука одного из последних мастеров своего дела, выведенных на пенсию досрочно, когда их заменили автоматы. «Нет, малыш, будь архитектором или врачом! Вся наша цивилизация основана на новых домах и больных людях. Но тебе нужно делать ставку на архитектуру, потому что у тебя не хватит смекалки изучить медицину...» Точно отмеренное время отдыха. Точно отмеренное количество пива. А она сидела перед зеркалом в тесной спальне и примеряла новые бюстгальтеры, новые парики, пробовала новый лак для ногтей, словно еще могли осуществиться ее несбывшиеся мечты об эротике и сексе, хотя у нее уже были толстый живот и дряблые, подернутые рябью ляжки.

У Аллана тоже были мечты: с самого раннего детства его сокровенным желанием было работать на бензоколонке. Не то чтобы он считал эту работу особенно инте­ресной или перспективной, но его привлекала сама атмосфера бензозаправочной станции. Эти станции казались ему очень красивыми. Ему нравился их внешний облик, простой и рациональный, нравились бензоколонки со счетчиками и световой рекламой, черные шланги с блестящими пистолетами, машины, которые подъезжали к колонкам, заправ­лялись бензином с помощью нескольких стандартных и рациональных операций и снова исчезали во тьме (он всегда представлял себе такую станцию в темноте). Это было захватывающее и красивое зрелище. Даже запах бензина казался ему восхи­тительным. Бензин и резина. Скорость, сила, эффективность... Когда он был маленьким, бензоколонка на углу с разноцветными фонарями и вращающейся световой рекламой казалась единственным светлым пятном на всей их мрачной и унылой улице. Такова была его мечта, и Аллан лелеял ее еще очень долго после того, как сообразил, что это смертельно скучная работа, а потом он прочитал и понял, что бензозаправочная станция — просто одно из звеньев в системе «человек — автомобиль», которая делает такой невыносимой жизнь в большом городе. И тем не менее он лелеял эту мечту, ее отголоски, воплотившиеся для него в популярной песенке, которую пели давным-давно и которая снова вошла в моду в годы его детства; она называлась «Время, когда яблони в цвету» и, естественно, повествовала о цветении яблонь и о любви, но перед его мысленным взором она вызывала картину мчащихся машин, которые подъезжают к сверкающим огнями бензозаправочным станциям, наполняют свои баки бензином и снова уносятся во тьму: «Время, когда яблони в цвету.