Большую часть закупок на следующую неделю Аллан делал в маленьком магази­не самообслуживания рядом с конечной остановкой, где ему приходилось ждать авто­буса около сорока пяти минут. Однако и здесь все больше ощущалась нехватка многих товаров. Полки, которые еще совсем недавно ломились от изобилия, вдруг стали пус­ты. Но что касается шоколада, печенья и сигарет, а также кофезаменителя и разных синтетических смесей, то в них, во всяком случае, недостатка не было.

Вентилятор жалобно поскрипывал, словно вот-вот готов был оставить свои по­пытки создать хоть какую-то циркуляцию перегретого солнцем воздуха. Кондиционер был гордостью Янсона. Вчера перед уходом домой он еще раз повторил: деньги на по­чинку он даст из собственного кармана, вот так обстоят дела... Теперь Янсон больше всего говорил о жаре. Он не выносил жары, не мог из-за нее заснуть. Порядочные лю­ди лишены даже права пользоваться собственными ваннами, чтобы обрести хоть не­много прохлады. В прежние годы, когда бывало особенно жарко, Янсон любил поси­деть этак с полчасика в теплой ванне, после чего сразу же ложился в постель. Ничто так не освежает, как теплая ванна. Но теперь, когда введено это дурацкое нормирова­ние всего, даже воды... А ведь раньше жара была не такой изнурительной и не стоя­ла так долго. Неудивительно, что пожилые люди мрут как мухи. Аллан, вероятно, слы­шал, что от воспаления легких старики гораздо чаще умирают летом, чем зимой, и это происходит как в домах для престарелых, куда их отправляют доживать свой век, так к в собственных жалких каморках и тесных квартирках, где они предоставлены сами себе и едва решаются вылезти на улицу, чтобы пойти в магазин. А если они не уми­рают от воспаления легких, то их приканчивает грипп, который больше не поддается лечению, поскольку бациллы (как называет их Янсон) привыкли к всевозможным ле­карствам, которыми людей пичкают с того самого мгновения, как они делают свой первый вздох. Гонорея, то есть самый обычный триппер, тоже стала неизлечимой, сколько бы антибиотиков в тебя ни впрыскивали... Да, да... Может быть, Аллан не верит? Не верит, что умершие старики лежат неделями и даже месяцами в своих квар­тирах, пока соседи не почувствуют трупный запах? А чего ж тут удивительного — те­перь ведь никто ничего не знает, наиболее интересные сведения держатся в тайне, тогда как средства массовой информации разыгрывают жалкий фарс, продиктованный якобы требованиями кризисной ситуации... Янсон энергично лязгнул зубными протеза­ми и, скорчив свирепую гримасу, чуть ли не с нежностью прижал руку к левой сторо­не своего костлявого тела, как раз под ребрами, словно хотел прощупать сквозь кожу и одежду язву желудка. Затем повернулся и пошел, все еще что-то бормоча, тяжело сту­пая по раскаленному асфальту,— седой, сутулый, озлобленный. Он оставил на стойке деньги: три-четыре купюры и несколько монет — плата за работу в прошлый уик-энд. Никаких ведомостей, никакой бухгалтерии. Аллан работал на бензоколонке «по-черно­му», то есть получал жалованье гораздо более низкое, чем положено по тарифной ставке, но зато не платил налогов. А Янсон мог не работать по выходным дням и вно­сил сущую ерунду в фонд социального страхования. На таких мелких противозакон­ных комбинациях держались многие предприятия в Свитуотере.

Аллан жевал печенье со сладковатой смесью, по вкусу напоминавшей сыр, и с трудом проглатывал его, прихлебывая тепловатый лимонад, от которого ему еще боль­ше хотелось пить. Еда эта оставляла у него во рту какой-то отвратительный привкус, от которого, казалось, он никогда не избавится. Он смотрел в открытую дверь, сквозь трепещущий от зноя воздух, на длинный ряд домов по другую сторону улицы.