Обед прошел ни шатко ни валко — в том смысле, что я больше молчал, а издатель перескакивал с одной темы на другую, словно изучая, чем я интересуюсь: кино, женщины, ночная жизнь, артистический мир — все это, разумеется, как аспекты парижской жизни.

За кофе он якобы неожиданно вспомнил о пакете, который я оставил в гардеробе, и спросил:

— Вы принесли ваш роман?

— Нет, конечно. Да это и не роман вовсе.

— Да, мне, собственно, говорили, что это нечто в ином роде. Тем не менее позвольте мне составить о нем собственное мнение. В следующий раз захватите, хорошо?

«Следующий раз» тоже сопровождался обедом. А обед — перескакиванием с темы на тему с целью «прощупать почву». Излишне объяснять, что «почвой» в данном случае была моя скромная персона.

— Я слышал, ваш отец был человеком религиозным…

— Не в общепринятом значении этого слова.

— О, в общепринятом религиозны только дети и старики. Но должен же человек во что-то верить, правда?

— Все мы во что-то верим, если придерживаемся каких-то убеждений.

— Вы опять об идеологии. Я — о другом. Знаете ли, я поддерживаю отношения с одним азиатом, это необыкновенный, поистине выдающийся человек… мудрец и ясновидец…

Он подробно рассказал об этом человеке, который, по его словам, жил неподалеку от Парижа, предложил отвезти меня туда послушать какую-то беседу и для пущей убедительности даже подарил его фотокарточку. Она и сейчас хранится среди моих бумаг. Судя по выражению лица, азиат был скорее расчетлив, чем мудр, ничего необычного, если не считать длинной бороды, в его физиономии я не углядел. Бороды в те годы еще не вошли в моду.

После этого разговор, вернее, монолог перешел на более общую тему — о человеческих контактах и знакомствах с интересными людьми.

— Я думаю, вы живете тут довольно изолированно…

— Пожалуй.

— Ничего удивительного. Французы внешне общительны, но в дом к себе впускают неохотно. Правда, к художественным кругам это не относится.

И он заговорил о своих знакомых художниках, в чьих мастерских собираются интересные люди и милые девушки. Имен он не назвал, но предложил мне вместе как-нибудь вечером съездить в одну из таких мастерских. Вообще он на этот раз закидал меня предложениями — повести меня туда и сюда, показать то и другое, оказать ту или иную услугу, словно Париж был его личным владением.

Я отвечал на все его предложения с уклончивостью, которая была лишь вежливой формой отказа, но это ничуть не обескураживало его. Он смотрел на меня своими бесцветными наглыми глазами и продолжал работать по вопроснику, который держал у себя в голове.

Я поинтересовался, составил ли он уже мнение о тех книгах, которые я ему предложил.

— Да, да, — небрежно ответил он, словно речь шла о пустяках, не имеющих значения. — Да, конечно, у меня точная информация.

Согласно этой информации, одна книга безнадежно региональна по духу, то есть никакого интереса для здешнего читателя не представляет, у другой безнадежно скучный сюжет, третья носит характер явной политической пропаганды, а четвертая представляет собой бульварную историю, приправленную коммунистическим соусом.

— Я передал вам еще две книги, — напомнил я.

— Знаю, знаю. Я вам на днях дам ответ.

И, глядя на меня все тем же немигающим, наглым взглядом, добавил:

— Главная моя надежда — ваша книга. Надеюсь, что на этот раз вы мне ее принесли.

Он решил так потому, что у меня был с собой сверток, однако он ошибся.