За аперитивом общество обменивалось лишь теми отрывочными, ничего не значащими фразами, которые обычно пускаются в ход, когда разговор не клеится, а что-то говорить нужно. Но когда сели за стол и бокалы наполнились шампанским — ужин был с шампанским — все заговорили почти разом, конечно, на неизменные темы; последние моды, последние спектакли, выставки, концерты, фильмы. Шум становился все сильнее, каждый старался перекричать другого, атмосфера накалялась из-за постоянного столкновения мнений, ибо все находило здесь как абсолютных приверженцев, так и категорических отрицателей. Я довольствовался ролью безмолвного слушателя и рассеянно ловил в общей перестрелке отдельные реплики:

— Ненавижу Сезанна.

— Он гений.

— Гений холодности.

— Разве Гюго поэт? Для меня великий поэт — Бодлер.

— Убийственно!

— Я всегда терпеть не мог Фуртвенглера…

— Это самый великий дирижер. И так далее, и тому подобное.

Категоричнее всех в отрицании был директор «Эль». Если мне не изменяет память, он в тот вечер отрицал все подряд — от античности до наших дней. Начал с того, что обругал документальное французское кино, а затем французское кино вообще. Потом без всякой связи перешел к Марии Каллас и оперному искусству как таковому, назвав его апофеозом претенциозного кича. Затем принялся за Бернара Бюффе, презрительно обозвав его «карикатуристом», сравнил с Домье, а потом зачеркнул обоих. Затем мимоходом высмеял Золя и, вернувшись еще на два столетия назад, вынес уничтожающий приговор Мольеру:

— Скучный и безвкусный фигляр…

И поскольку кто-то решился возразить ему, он обратился ко мне:

— Вы любите Мольера?

— Естественно.

— «Естественно»? Скорее странно… — проговорил он, и лицо его в самом деле выразило недоумение. — Лично я его не выношу.

— Мне кажется, вы вообще с трудом выносите искусство, друг мой… — обронил адвокат.

На что директор «Эль» без тени обиды ответил:

— Точнее — то, что некоторые привыкли считать искусством.

И снова обернувшись ко мне — возможно, потому, что хозяйка дома упоминала о моей коллекции, — добавил:

— Приезжайте к нам и вы увидите настоящее искусство. Я собираю примитивистов, самоучек. Только в них есть искренность и непосредственность. Все остальное — фальшь. Я устраиваю иногда выставки их работ — разумеется, у себя дома. Сейчас у меня выставка на тему «Птицы и бабочки».

Разговор, если вообще этот гомон можно назвать разговором, продолжался: конкретная музыка, новая волна в кинематографе, последний балет маркиза де Кюеваса, поп-арт, романы Франсуазы Саган и, конечно, Пикассо. Но тут, в неожиданно возникшей паузе, директор «Эль» снисходительно обратился к адвокату:

— Если не ошибаюсь, у вас тоже есть коллекция?

— Две, — сказал тот.

— Даже две? Какие же?

— Картин и фотографий.

— Каких картин?

— Самых разных… Делакруа… Курбе…

— А из современных?

— Тоже кое-что есть. Двадцать Деренов, десять Сегонзаков, десять Браков, несколько Вламинков и Утрилло, двадцать Лапрадов…

Он считал свои картины десятками и дюжинами.

— А что у вас есть из примитивистов?

— У меня нет примитивистов.

— Тогда ваша коллекция меня не волнует. Хотя допускаю, что она стоит кучу денег…

— Мне лично она почти ничего не стоит, — признался адвокат.