Поправив шляпку, Мередит вошла в конюшню. У нее перехватило дыхание. В центре просторного помещения стоял Тристан. Он водил щеткой по бокам могучего вороного жеребца и шептал ему что-то нежное. Тристан не заметил ее прихода. Это был один из тех редких моментов, когда он не знал о ее присутствии, и Мередит имела возможность изучать его лицо.

В утреннем свете, проникающем через дверь и окна конюшни, его чеканное лицо было очень красивым. Но свет обнаруживал что-то еще. Хотя он выглядел спокойнее, чем раньше, в глазах стояла печаль, которую она уже не раз замечала.

Мередит вздохнула. Она не должна сопереживать Тристану. Проведение расследования не дает места сочувствию. И желанию, хотя это могущественное чувство пронизывало ее всю. Мередит сознавала, что каждый ее нерв трепещет от одного только его присутствия. Что ее пальцы дрожат, когда она поправляет выбившиеся локоны.

Тристан увидел ее и улыбнулся. Не натянутой, принужденной улыбкой, которую она не раз видела, а настоящей, искренней. Он в самом деле был рад видеть ее. Чувство вины пронзило Мередит, но она сумела побороть его. Ему тоже не было места в расследовании.

— Вы выглядите восхитительно, — сказал он, окидывая ее взглядом с головы до ног. Этот взгляд словно ласкал, и она вдруг обрадовалась, что надела свою лучшую амазонку.

От комплимента кровь прилила к ее лицу. Когда это было, чтобы внимание мужчины заставляло ее краснеть? Но сейчас у нее, как у школьницы, горели щеки.

— Благодарю вас, — тихо сказала она. Между ними возникло такое сильное притяжение, что она постаралась перевести все внимание на его жеребца: — Какое великолепное животное.

Тристан снова помрачнел.

— Спасибо. Он замечательный.

— Давно он у вас? — спросила Мередит.

— Один год, восемь месяцев, пятнадцать дней, — тихо сказал он.

Мередит подняла голову.

— Жеребец должен очень много значить для вас, если вы запомнили день, когда он стал вашим.

— Он принадлежал моему брату и стал моим после того, как был убит Эдмунд, — с грустью в голосе ответил Тристан.

Боль, прятавшаяся за этими словами, разрывала ей сердце.

— Мне очень жаль, — сказала она, чувствуя, как жалко звучат ее слова, будто она предлагает закрыть зияющую рану несоразмерно маленькой повязкой.

Он покачал головой:

— Нет, это мне жаль. Мне не следовало говорить о брате. — Тристан сделал знак стоявшему поблизости конюху, и тот подошел, ведя на поводу резвую кобылку медового цвета. — Вот ваша лошадь на сегодня. Ее зовут Лили.

Конюх помог Мередит сесть в седло.

— Нам осталось только подождать вашу маму, — промолвила она.

Один из слуг подошел к ним и сказал:

— Леди Кармайкл прислала сказать, что у нее неожиданно заболела голова и она просит вас отправиться на прогулку без нее.

Тристан наклонил голову и что-то пробормотал. Губы Мередит сложились в улыбку. Леди Кармайкл могла бы стать превосходным тайным агентом. Она замечательно использовала любую ситуацию себе на пользу.

— Спасибо, Честер, — со вздохом сказал Тристан. — Пожалуйста, передайте ее светлости, что я очень сожалею и надеюсь, что ко времени нашего возвращения головная боль у нее пройдет. — Понуждая своего жеребца двинуться к выходу, он добавил: — У меня нет сомнений, что она будет прекрасно себячувствовать в самое ближайшее время.

Они молча ехали по дорожке, ведущей от дома, и когда свернули с нее и миновали подстриженные лужайки и великолепные сады, Тристан бросил на Мередит быстрый взгляд.

— Я хотел бы извиниться за свою мать.