Пропуская гувернантку, прижимавшую к груди ноты, Клевер вжалась спиной в кирпичную стену. Гувернантка хмурилась так мрачно, как будто рассчитывала своим гневом пробить брешь в толпе. Следом за решительно шагающей наставницей бежала стайка молоденьких девушек, не старше самой Клевер, хихикающий ураган шляпок и шелков. Приподнятые юбки открывали пуговки на башмачках, взбегающие вверх, как ноты в гамме. Это, несомненно, были ученицы, направлявшиеся на урок музыки, – тугие локоны, румяные щеки. Пробежав мимо, они обдали Клевер облачком сиреневого одеколона, словно ветерком из райского сада.

Каково это, быть так тщательно и нарядно упакованной, словно подарок? Рассматривать девушек было неприлично, но Клевер все же повернула голову и смотрела им вслед, пока шумная стайка не растворилась в толпе. Интересно, они и чувствуют себя такими безукоризненными, какими кажутся на вид, со своими зонтиками-ореолами?

Клевер посмотрела на свои грязные штаны, обветренные руки, мозолистые ладони, перепачканные зеленью башмаки, которые она не снимала всю дорогу от самого озера. Поздно, слишком поздно начинать другую жизнь. Эти пятна и отметины слишком важны для нее, их нельзя оттереть. И конечно же Клевер ни за что не променяет свои знания о скрипичных изгибах позвоночника или о сердечном ритме ни на какие завитушки манерной камерной музыки.

Впрочем, будь жива ее мама, Клевер, возможно, смирилась бы с корсетом, а то и радовалась бы ему. Сложись все иначе, такой же образцово чистый цветочек по имени Клевер беззаботно бежал бы сейчас вприпрыжку за своей наставницей.

На широкой площади к небу возносилась сверкающая колонна – памятник мирному договору, двадцать лет назад положившему конец войне в Луизиане. Вверх от колонны по спирали поднимались в небо мраморные голуби. Клевер даже удивилась, что война могла породить нечто столь прекрасное. Она прижала ладонь к холодному камню. Касались ли когда-нибудь этого монумента руки Минивер? Гуляя по Нью-Манчестеру, Клевер просто не могла не задавать себе этих вопросов: ходила ли ее мать по этой брусчатке, любовалась ли этим витражом, слышала отрывистый ритм, доносящийся из этой кузницы?

Однако было у Клевер и более важное, неотложное дело.

– Вы не знаете, где найти Аарона Агата? – с этим вопросом она подходила к лавочникам и торговцам фруктами.

– Где живет мистер Агат? – спрашивала она у проезжающих дам и кучеров их экипажей. Спросила и у фонарщиков. Но ответ неизменно был отрицательным.

А шериф, сдув с усов пивную пену, проворчал:

– Не ищите неприятностей, маленькая мисс.

Лихорадочный ритм города так захватил Клевер, что она чуть не забыла об указаниях отца.

– Канарейка среди голубей…

Она стала присматриваться к птицам на крышах. Сверху на нее щерились горгульи, высовывая черные от копоти языки. Какой-то шутник повязал на шею одной из них настоящий шарф. Задавая вопрос о канарейке, Клевер добилась даже меньше толку. Горожане были слишком заняты, чтобы беспокоиться о потерянной птичке.

Подняв глаза к небу, Клевер не заметила, как забрела в другую часть города. Здесь дома жались друг к другу, как лодки, бурей выброшенные на берег. Клевер обходила стороной попрошаек, лица которых были покрыты язвами и нарывами. У многих встреченных ею здесь людей кожа была темной. Нью-Манчестер был известен, как прибежище чернокожих, освобожденных, рожденных свободными или беглецов. Клевер думала, что в большом городе все должны жить бок о бок, дружно, как в их деревне у озера Саламандра. Но этот квартал так сильно отличался от главной площади, словно был другим городом.

Метельщики, убиравшие с улиц конский навоз, добравшись до этих мест, не тащили свой груз дальше, а здесь же сваливали его в громадные кучи, над которыми кружили рои мух.