Что же, подождем.

Так и подписался — именем одного из вождей первобытного племени, с ним и Юмба Фуем ладил я, будучи сам вождем Гр-Гр, спроворить кооперацию для охоты на мамонтов.

XX

Пейзаж на войне подчинен жестокому делу войны и потому перестает быть фактором, умиротворяющим человека.

Живописная скала может оказаться удобным прикрытием за которым скрывается снайпер. На колокольнях храмов и те, и другие любят устанавливать пулеметы, и если у вас есть артиллерия и кое-какие ракеты, не пожалейте пару-другую зарядов и отправьте их в сторону божьего дома, не думая при этом, к какой религиозной конфессии вы принадлежите сами — на войне, увы, как на войне…

Любой лес, даже если это некие чахлые и недоразвитые кустики, таит в себе определенную опасность.

Человек на войне никогда не воскликнет: «Чуден Днепр при тихой погоде!» Нет, военный товарищ, достигший берега под красным знаменем или жовто-блакитным прапором, сие не имеет для данной темы значения, почешет непременно затылок и матерно промолвит в сердцах:

— Епона мать! Это же прорву надо иметь плавсредств, чтобы осилить такую водную преграду?

А овраги, которые можно использовать на танкоопасном направлении?! Спутница влюбленных, романтическая луна, которую клянет солдат или повстанец, направленный в разведку?! Дождь, благославляемый земледельцем и заставивший отступающий дивизион бросить завязшие в непролазной грязи пушки?!

А что вы скажете о ласковых лучах утреннего солнца, которые отразились в стеклышках бинокля молодого талантливого командира, он выбрался на наблюдательный пункт осмотреть позиции противника? Стекляшки сверкнули, отражая лучи, разок и другой, и этого хватило доброму стрелку прицелиться и отправить по невинному лучику пулю, которая и угодила будущему стратегу и полководцу в голову.

Конечно, пейзаж на войне не только мешает, но и помогает человеку, убивать себе подобных помогает. Потому и не годятся в батальных романах зарисовки природы в том классическом смысле, к которому нас приучили.

Сегодня и у меня отношение к пейзажу было потребительским. Я стоял рядом с полковником Чингизом Темучиновым и прикидывал, как из этой небольшой горной долины устроить ловушку для озверевших фанатиков, одержимых убийц и насильников, прорвавшихся из-за кордона и устремившихся к столице беззащитной республики, уничтожая на пути посевы и хозяйственные постройки, вырубая сады и сжигая жилые дома, а главное, жестоко и беспощадно убивая их обитателей, вымещая бессмысленную злобу в первую очередь на испокон веков живущих здесь русских людях.

Ударами с запада и востока мы отрезали их от границы и побывали в местах, которые уже оставили изуверы, уходя на север.

То, что я видел, не поддается описанию на бумаге.

Крайне обидное заключалось в том, что подобный расклад предполагался заведомо до случившегося. Об этом говорили дальновидные политики, писали объективно мыслящие — такие еще сохранились — журналисты, об этом сообщала разведка, свидетельствовали надежные агентурные источники.

Но бесконечно далекие от памирских реалий московские вовсе не безвредные болтуны знали только одно: кричать о выводе российских войск из Таджикистана, не желая даже слушать о том, что некому будет защитить русских детей и женщин.

И вот первые тысячи, уже десятки тысяч бессмысленных жертв… Гибель женщин и детей, невинных стариков и тех мужчин, которые не успели уйти в народное ополчение, целиком было на совести ломехузных монстров, рьяно мешавших немногим честным людям принять надлежащие меры.

— По первым прикидкам, многие кишлаки и поселки в руках убийц. Число погибших от их рук достигло уже пятидесяти тысяч… Окончательная цифра будет куда больше, если не остановить их здесь, — сказал суровый Чингиз-хан, принявший обличье полковника национальной армии.