Майкл Джексон взглянул в окошко и увидел… звезды.

Звезды были повсюду.

«И внизу тоже», — механически отметил ошеломленный церэушник, благоразумно не пытаясь даже схватиться за ручку, открывающую дверь наружу.

А что там, снаружи?

На мгновенье Джексону показалось, будто он умер, и тогда Майкл осторожно ощупал себя левой рукой, с леденящим ужасом ожидая, что рука пронижет насквозь его переставшее быть материальным тело.

И, слава сатане, этого не произошло.

Рискуя показаться смешным, если за ним сейчас откуда-то наблюдают, вышколенный рыцарь плаща и кинжала уже допускал и такую возможность, Майкл дотянулся до мочки правого уха и стиснул ее пальцами.

Стало больно.

И тогда Джексон повеселел.

XIII

Великий русский князь сидел в тесноватой, но уютной кухне Станислава Гагарина, простецки, по-свойски непринужденно разместившись на ящике с картошкой, на этот раз не дурандинской, как в прошлом году, а из деревни Волково Рузского района Подмосковья: три мешка картошки подарили Папе Стиву родители Тани Павловой.

Выводя эти строки 3 ноября 1993 года в Доме творчества «Переделкино», я вспомнил, что вечером буду есть эту архивкусную картошку, и в который раз мысленно поблагодарил Татьяну и ее папу с мамой.

Но вернемся, как говаривали древние, к нашим баранам, то есть к Вещему Олегу, которого я снова, как недавно в селе Старый Мерчик, угощал чаем с медом.

— К меду на Руси пристрастился, — приговаривал князь Олег, густо намазывая — я грешным делом подумал, не слипнется? — янтарную вкуснятину на краюху белого хлеба. — На острове Рюгене, где был отчий дом нашего с Рюриком родителя, князя племени ругов, отсюда и название острова Рюген, пчелы не водились, и только в Новгороде, а потом в Киеве оценил пользительные свойства меда — поистине бесценного дара, который боги подарили русским людям.

— Но мед распространен не только в России, — заметил я, вспомнив рассказы моего уругвайского друга Алексея Фельдмана о его замечательной пасеке, на которой трудится знаменитая серая русская — опять же! — пчела.

— Верно, — согласился Олег. — Но мёд — истинно русское яство, часть национальной бытовой культуры. Ну да ладно… На тему эту можно говорить часами. Зачем вы так активно призвали кого-нибудь из нас? Совет Зодчих решил временно не тревожить Одинокого Моряка, пусть, дескать, продвинется вперед с романом, да и хлопот издательских у него хватает…

— О Гумилеве и его теории этногенеза хотел потолковать, — признался я. — Потому и роман застопорился… Сомнения имею.

— А в чем сомнения-то? — живо отозвался великий русский князь. — Гениальный провидец, этот Гумилев — да и только. Угадал, понимаешь ты, попал в самую точку, равно как и вы, Станислав Семенович, с ломехузами. От того, что вы со Львом Николаевичем называете одно и то же явление по-разному, суть его не изменяется, отнюдь.

Конечно, книги его я сразу прочитал… Не во всех деталях согласен… Но это скорее личное. Вам известно: не очень лестно отзывается о моей роли ученый, полагает, что летописец Нестор в «Повести временных лет» приукрасил подвиги князя Олега в сражениях с Византией.

— Пожалуй, вы правы, — согласился я с гостем. — На странице 128-й Гумилев делает вывод: «Поводов для восхваления Олега Вещего нет».

Князь вздохнул.

— Читал, читал я эту страницу! — вскричал он, и я почувствовал в его тоне неприкрытую обиду. — Можно подумать, что токмо ради будущей похвалы Гумилева, при всем моем уважении к нему, старался я обезопасить земли едва складывающегося Русского государства от завидущих-загребущих иудео-хазаров, торгующих славянскими рабами по всей Ойкумене… А ежели по совести, то кроме пушкинской строчки «Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хазарам…» мне в качестве награды боле ничего не надобно.