И бедняги карабкались…

Если бы некто наблюдал со стороны за перекосившимися, зачастую смятыми, изломанными входными и выходными дверями станции метро 1905 года, Красные ворота, Комсомольская, Чистые Пруды, Кропоткинская, Цветной бульвар, площадь Революции и многих-многих других, то он был бы потрясен безумным видом окровавленных, засыпанных штукатуркой и бетонной пылью людей, которые выцарапывались через любые промежутки хаотического нагромождения останков некогда красивых и изящных построек.

Только не было в Москве праздных людей, могущих позволить себе подобное лицезрение. Столицу охватила массовая паника, и остановить ее было не под силу ни милиции, ни запятнавшим себя народною кровью так называемым российским войскам, ни звереющему при виде любящих Родину честных людей ОМОНу, ни, тем более, представителям моржовой и мэрской столичной администрации.

Управление городом было потеряно сразу и еще до того, как начались новые мощные толчки, Москва забилась в безудержных судорогах, связи, удерживающие базальтовую плиту, полностью оборвались, тяжелые громады безвозвратно освободились от земной коры и принялись медленно, но верно погружаться в подземное море.

На них с воплями натыкались обезумевшие люди, которые в панике метались в кромешной тьме по перрону станции Новослободская, пытаясь определить направление, по которому нашли бы они выход на спасительную поверхность.

Игорь Чесноков еще в тот момент, когда погас свет, ухватил левой рукой Василия Соседова за кисть, правой притянул Таню Шелехову к себе и крикнул приятелю, чтоб удерживался на ногах и не двигался с места, имея девушку в центре круга, который образовывали руки товарищей.

Так втроем они и противостояли блуждающим в темноте несчастным до тех пор, пока оголтелое броуново движение обалдевших от шока, с раздавленным, смятенным сознанием человеческих частиц не обрело некую закономерность, и стало студентам определенно казаться, будто они соображают, в какую сторону надлежит двигаться.

Игорь Чесноков помнил, что стоял спиной к старому выходу из станции метро, лицом туда, где позднее построили переход к Менделеевской, с нее начинался Савеловский отросток.

Ему казалось, что достаточно повернуться, и тогда все трое окажутся на верном пути к спасению. Но как повернуться именно на сто восемьдесят градусов, на шестнадцать румбов? — Чесноков до института служил на флоте и умел ориентироваться в пространстве почти профессионально…

А вдруг он развернет себя и прижавшихся к нему племянника и Татьяну не на половину картушки компаса, а на три четверти и увлечет их на край перрона?

— Будем двигаться к эскалатору! — прокричал он друзьям — шум вокруг требовал повышения голоса.

Когда они медленно развернулись и осторожно принялись ступать по скользящим под ногами осколкам бесценных творений Корина, Вася Соседов спросил Чеснокова:

— Что это было, Игорь?

— Террористический акт, небось, — нормальным голосом ответил Чесноков племяннику, надеясь, что тот его услышит, ибо ухо Соседова было неподалеку.

Про себя он подумал о том, что началось страшное, которого ждали, начиная с августа 1945 года, о чем люди Земли, независимо от их цвета кожи и формы носа, верующие различных конфессий и атеисты разнообразных оттенков старались не думать, загоняя мысли о ядерном апокалипсисе на край будничного сознания.

«Американцы шарахнули», — равнодушно подумал дядя Игорь и, не успев удивиться безликости чувства, с которым воспринял он признание, что вот оно, началось, ощутил вдруг, как племянник его Василий, осторожно пробиравшийся в тройной сцепке к выходу, шагнул в пустоту и очутился над бездной.

Бессмысленные крики, которыми заливаются частью совершенно наивные, частью же спятившие люди, ни в коем случае пользы принести не могут… Словесные протесты и громкие словоизлияния неизменно служат службу только нашим смертельным врагам.