|
Он был маленький, худой, темноволосый, с клочковатой черной бороденкой и высоким лбом. Его нос напоминал птичий клюв, глаза были желтыми и круглыми, как у совы, а голова сидела на плечах так, словно шеи не было вовсе. Он торговал подгнившими фруктами у входа на рынок Янаса. Почему подгнившими? Потому что свежие фрукты стоили дороже. Те хозяйки, что отправлялись за покупками в сопровождении горничных, покупали фрукты не на рынке, а в магазинах, где яблоки и апельсины заворачивали в папиросную бумагу; клубника, крыжовник и смородина лежали в маленьких деревянных корзиночках, а все вишенки были одна к одной, одинакового цвета и без палочек, чтобы их удобнее было пробовать. Владельцы этих магазинов не тянули своих покупателей за рукав. Они спокойно сидели под навесом, утвердив широкие зады на узких скамеечках, с огромными кошельками у чресел и мирно беседовали, словно и не были никакими конкурентами. Я нередко видел, как они запросто лакомятся собственным товаром.
Эти продавцы платили за аренду и имели официальное разрешение на торговлю от городских властей. Некоторые из них были оптовиками. Они поднимались на рассвете, когда телеги прибывали из садов. Считалось, что все они входят в некий могущественный «синдикат», куда человеку пришлому ни за что не попасть. Когда какой-нибудь чужак пытался их потеснить, его фрукты обливали керосином, а если он не понимал намека, его вскоре находили на помойке, с перерезанным горлом. Тогда как сбыт свежих фруктов представлял из себя более или менее налаженный процесс и в основном шел спокойно, как по маслу, купля-продажа гнилых была одним сплошным приключением. Сперва товар надо было дешево купить у оптовиков. Потом — реализовать в тот же день. К тому же всегда возникали проблемы с полицией. Даже если удавалось подкупить одного полицейского, оставались другие. Они могли в любую минуту подкрасться и сапогами посбивать все в сточную канаву. Торговцам подпорченными фруктами приходилось охотиться за товаром с раннего утра до позднего вечера. У них были свои особые словечки-славословия. Давленый виноград назывался вином; потерявшие упругость апельсины — золотом; мятые помидоры — кровью; сморщенные сливы — сахаром. Покупателей полагалось огорошивать восхвалениями, запугивать проклятьями, убеждать клятвами типа «Пусть небо меня покарает, если я вру», «Да не дожить мне до свадьбы моей дочери», «Чтоб моим детям остаться сиротами», «Пусть моя могила зарастет бурьяном». На рынке считалось само собой разумеющимся: кто громче орет, тот продает свой товар быстрее и по самой высокой цене. Ближе к вечеру остатки приходилось отдавать практически даром. Каждый день случались стычки с ястребами-карманниками и ненасытными любителями пробовать задаром. Нужно было обладать решительностью, силой, луженой глоткой и способностью биться до конца за прибыль даже в один грош. Случалось, что такие продавцы, торгуясь, испускали последний вздох. Поразительно, что некоторым удавалось преуспеть и даже разбогатеть. К числу последних относился и горбун. Громко кричать он не мог — у горбунов слабые легкие. В искусстве проклинать и сквернословить с женщинами-торговками все равно не потягаешься. Горбун превозносил достоинства своего товара нараспев, то радостно, то печально, то на манер праздничных песнопений, то как будто творя заупокойную молитву. Нередко он отпускал хлесткие шутки по поводу собственного товара. Он был мастером стихотворных импровизаций, вроде свадебного «шута». Когда он был не в духе, то грубо высмеивал покупателей, непрерывно по-клоунски гримасничая. Если бы человек без физических недостатков осмелился в таком тоне разговаривать с матронами Крохмальной улицы, он бы и сунуться больше не посмел на рынок Янаса. Но кому охота связываться с калекой! Даже полицейские его жалели. Самое большее — легонько пинали его корзинку и говорили: «Здесь торговля запрещена». |
