— Это Моисей сказал евреям, а не Иаков — Лавану.

— Пусть Моисей. Если ты решил покончить с собой, то открой окно и прыгай, как те сопляки во время Депрессии. «Кадиллак»-то зачем ломать?

— Кретин, ведь это мой «кадиллак», не твой, — промычал Борис и вдруг захохотал так дико, что все в испуге кинулись к нему. Он согнулся пополам и, казалось, вот-вот упадет под тяжестью собственного смеха. Одной рукой Гарри схватил его за плечо, а другой принялся колотить по загривку. Мира Ройскес бросилась на кухню и принесла стакан воды. Борис выпрямился:

— Что, воду мне принесли? Водку несите, а не воду.

Он обнял и поцеловал Гарри.

— Не покидай меня, друг, брат, наследник. Я все тебе завещаю — все мое состояние. Кроме тебя, у меня никого нет, все остальные — это враги: жена, дети, женщины. Что мне нужно от жизни? Немного дружбы и кусочек жареной утки.

Лицо Бориса исказилось. Глаза наполнились слезами. Он закашлялся, засопел и вдруг разрыдался так же неистово, как минуту назад хохотал.

— Гарри, спаси меня!

— Пьян, как Лот, — прокомментировала Перл Лейпцигер.

— Иди ляг, — сказал Гарри. Он взял Бориса под руку и повел, вернее, поволок в спальню. Борис повалился на кровать Перл Лейпцигер, что-то пробормотал и через мгновение уже храпел.

Лицо Перл, в начале вечера казавшееся таким молодым и оживленным, теперь было бледным, морщинистым и увядшим. Взгляд выражал странную смесь горечи и злобы.

— Что вы будете делать с такими деньгами? — спросила она у Гарри. — Станете таким же дураком, как он?

Гарри улыбнулся:

— Не беспокойтесь, он всех нас переживет.

Четыре писательницы жили в Восточном Бронксе. Гарри вызвался развезти их по домам. Я сидел на переднем сиденье рядом с Гарри. Нападало столько снега, что машина с трудом продвигалась по небольшим улочкам, на которых они жили. Гарри, как извозчик из прошлого, провожал каждую до подъезда. Все это время он молчал, но, когда мы выехали на Симен-авеню, вдруг произнес:

— Ну вот и Новый год!

— Я слышал, что вы прекрасно готовите кнедлики, — сказал я, просто чтобы что-то сказать.

Гарри мгновенно оживился:

— Но ведь это очень просто. Если есть хорошее мясо и точно знаешь, сколько чего класть, все получается, как надо. В вашей стране, я имею в виду Польшу, евреи ходили к своим рабби. В Литве — учились в иешивах, а мы в Бессарабии ели мамалыгу, кнедлики и пили вино. У нас там круглый год был Пурим. Борис назвал меня неучем. Я не неуч. Я ходил в хедер и к пятнице знал главу из Пятикнижия лучше, чем он. Но здесь, в Америке, он немного занимался английским, а у меня терпенья не хватило, зато идиш я знаю лучше него. А зачем мне гражданство? Паспорта здесь никто не требует. Он занялся бизнесом, а я работал в магазинах. Несколько лет мы вообще не виделись. Когда я как-то зашел к нему, он уже был женат на этой стерве Генриете. «Где ты откопал этакую Ксантиппу?» — спросил я. «Гершель, — сказал он, — я был слеп. Помоги мне. Если ты мне не поможешь, она сведет меня в могилу». Они тогда еще жили вместе. А на работе у него был отдельный кабинет, и я туда переехал. Из-за Генриеты он нажил себе язву — она все пересаливала и переперчивала. Вполне возможно, что она хотела его отравить. У него на работе стояла газовая плита, и я начал для него готовить… Да, права у него есть, но водить он не умеет. Когда он садится за руль, то обязательно попадает в аварию. Я стал его шофером. Я умею читать знаки; его помощь в этом мне никогда не требовалась.