— С Божьей помощью, — отвечал монах, — мы с тобой это выясним. Но сейчас, признаться, я совершенно сбит с толку, мне не то что судить, догадки строить — и то трудно. Что произошло — я разобрался, но кто это сделал и зачем, понимаю не лучше тебя. Однако ты напомнила мне о том, что, по всеобщему поверию, раны мертвеца начинают кровоточить, если его коснется рука убийцы. Ризиарт уже немало нам поведал — возможно, он расскажет нам и все остальное.

Кадфаэль сообщил Сионед, что приор Роберт повелел три дня и три ночи совершать бдение у алтаря, и поэтому все монахи и отец Хью будут по очереди оставаться на ночь в часовне. Но он умолчал о том, что Колумбанус, в простодушном стремлении очистить свою совесть, добавил к числу подозреваемых еще одного человека, который, как выяснилось, имел возможность подкараулить Ризиарта в лесу. В свете того, что им удалось установить, признание Колумбануса приобретало зловещий смысл. Трудно представить себе брата Жерома, выслеживающего свою жертву с луком и стрелами, но Жером с отточенным кинжалом в руке, крадущийся сквозь чащу, чтобы нанести удар в спину, — совсем другое Дело…

Кадфаэль старался отогнать эту мысль, но тщетно. Все это слишком походило на правду, и это ему вовсе не нравилось. Он взглянул на Сионед.

— Три ночи — сегодня, завтра и послезавтра — от повечерия до заутрени мы будем оставаться в часовне по двое. Надо сделать так, чтобы все шестеро прошли через испытание кровью, и никто не сумел бы отвертеться. Посмотрим, что из этого получится. А сейчас слушай, что ты должна сделать…

Не растерявшись при виде приора, девушка прибавила шагу и легкой упругой походкой, в которой чувствовалась целеустремленность и надежда, поспешила навстречу Роберту. Подойдя, она остановилась в трех шагах от него с видом столь кротким и скромным, что, будь приор глупцом, он наверняка принял бы это за изъявление покорности. Но приор был отнюдь не глуп, а потому молча смерил девушку оценивающим взглядом — видно, эта девчушка собралась потягаться с ним, да только куда ей — Роберт не видел в ней достойного противника.

— Брат Кадфаэль, — промолвила Сионед, не отводя глаз от лица Роберта, — встань рядом со мной и переведи мои слова преподобному приору. Во имя покойного отца я хочу обратиться к нему с просьбой.

За спиной ее, на сплетенных из зеленых ветвей носилках, лежал Ризиарт. Его не уложили в гроб, а лишь запеленали в саван и белые льняные пелены не скрывали очертаний тела. Темные, непроницаемые глаза державших носилки валлийцев светились, словно крохотные лампады, — по ним ни о чем нельзя было догадаться, но они примечали все.

А девушка, стоявшая перед ним, была совсем молоденькая, к тому же сирота. Казалось бы, приору в его нынешнем положении впору кичиться своим успехом, однако он ощутил некоторую неловкость и, возможно, даже был тронут.

— Говори, дочь моя, о чем ты просишь.

— Я прослышала о том, что ты — дабы почтить святую Уинифред, — повелел братьям три ночи провести в молитвах и бдении, прежде чем вы заберете ее мощи в Шрусбери. Поэтому я прошу тебя: чтобы душа моего отца обрела прощение, если он, конечно невольно, нанес святой обиду, позволь его телу пролежать эти три ночи перед алтарем на попечении тех братьев, что будут совершать бдение. И еще я прошу, чтобы они помолились хотя бы раз за спасение его души — всего один раз за долгую ночь, полную молитв. Не многого ли я прошу?

— Это благочестивая просьба верной дочери церкви, — ответил приор. В конце концов, он сам происходил из знатного рода и высоко ценил кровные узы. К тому же он не был вовсе чужд сострадания.

— Я надеюсь, — продолжала Сионед, — что, если ты снизойдешь к моей просьбе, моему отцу будет явлен знак милости.