|
Агенты, видимо, остались недовольны скромным шантажом, хотели повторить его, а обманувшись, воспользовались случаем, чтобы без труда выслужиться перед своим начальством в гестапо. Малецкий, однако, хотел бы убедиться в этом. Но в ответ на его дальнейшие расспросы дворник лишь пожимал плечами и исподлобья окидывал его весьма красноречивым, хмурым взглядом. Он явно не доверял ему, возможно, считал шпиком, это было очевидно. Малецкому пришлось довольствоваться услышанным. Наконец, сопровождаемый до самых ворот неприязненным взглядом дворника, он с ощущением стыда вышел на улицу и побрел к затянутому дымом городу.
Примерно на середине Пулавской улицы Малецкий стал свидетелем такого происшествия. Пулавская в этой ее части была с левой стороны застроена старыми развалюхами, покосившимися деревянными домишками. Жила в этих мрачных норах сплошь беднота в грязи и нищете несусветной. Это тем более бросалось в глаза, что на другой стороне улицы, справа, высились светлые чистые современные здания. На задах лачуг тянулись убогие огородики, в основном картофельные, в эту пору еще серые, невскопанные. И вот, с той стороны Малецкий услышал вдруг вопли. Он остановился. И с ним вместе несколько прохожих. За маленьким, согнутым в три погибели оборванцем гналась по картофельным участкам толпа улюлюкающих ребятишек. — Еврей! Еврей! — слышались звонкие детские голоса. Они мчались целой оравой, забрасывая беглеца камнями и комьями земли. А тот, видимо, бежал уже из последних сил. В какой-то момент он хотел было свернуть в сторону, но оттуда со свистом и воплями уже спешила другая ватага. Тогда он бросился в сторону улицы. Маленький, чернявый, в лохмотьях, сквозь которые просвечивало сине-желтое худосочное тельце, он стремительно выбежал из-за хибарки прямо на тротуар, но улица, трамвай, который как раз проезжал мимо, группы неподвижно стоявших людей, ошеломили его, и он на мгновение остановился. Это его погубило. С расстояния каких-нибудь четырех-пяти метров к нему направился молодой высокий немецкий солдат. Ребятня, должно быть, увидела солдата еще издали и тут же словно испарилась. Кое-кто укрылся за домишками и оттуда выглядывал украдкой. Но маленький еврей заметил приближавшегося солдата только в последнюю минуту. Он вздрогнул, втянул голову в острые свои плечики, но бежать уже не пытался. Неподвижными, широко раскрытыми глазами смотрел он на здоровяка немца. Он не крикнул и не сопротивлялся, когда солдат схватил его, как щенка, за шиворот и, отогнув ему голову назад, заглянул в лицо. Уставился на него застывшим, невидящим взглядом. — Еврей? — спросил немец спокойно, без всякого гнева. Малыш ничего не ответил. Тогда солдат, одной рукой все так же держа мальчика за шиворот, другой вынул револьвер и, не целясь, выстрелил дважды, раз за разом. А дом, в котором жили Малецкие, с раннего утра был охвачен предпраздничной суетой. В квартире Осиповичей на третьем этаже громко толкли что-то в ступке. Слуга Замойского Владек выколачивал перед домом ковры и килимы, а Пётровская в подвернутой до колен юбке мыла окна и драила подоконники. Вацек Пётровский носился босой по двору и, размахивая сосновой веткой, выкрикивал что-то невразумительное. Вскоре появился и Стефчик Осипович. С минуту он стоял в дверях и, жуя ломоть хлеба с маслом, внимательно наблюдал за своим другом. Потом внезапно одним прыжком спрыгнул с лестницы и, по странному своему обыкновению, подражая кенгуру, принялся скакать вокруг Вацека. Чуть погодя вниз сбежал его отец, доцент математики, бледный, худой, с безумным взглядом. Вспугнутый стуком ступки, он с книгой, тетрадкой и карандашом устроился было между елочек. Однако не успел он сесть там и углубиться в работу, как его настигли вопли юного Пётровского. Нацепив на голову платочек — солнце сильно уже припекало, — доцент рысью помчался в сторону песчаного поля за домом. — Вацек! — крикнула из окна Пётровская. |
