По окончании сеанса Сомервиль передал мне кассету – по его утверждению, полный текст нашей беседы – и объяснил, что ему хотелось бы, чтобы я сам еще раз все это прослушал. Он не сообщил мне, однако же, что удалил с кассеты часть записи. Лишь несколько недель спустя я обнаружил, что запись подверглась его цензуре и, руководствуясь этими соображениями, он заблокировал часть моей памяти во время гипнотического сеанса: он решил, что я еще не созрел для того, чтобы в состоянии бодрствования воспринять все сказанное без купюр. И скорее всего, он был прав. Я воспроизвожу сейчас запись, восстанавливая ранее опущенные в ней места. Это, возможно, нарушает хронологическую последовательность, но зато позволяет понять, как именно Сомервиль обходился со мной впоследствии и почему.

– Мне хочется, чтобы вы представили себе, – продолжал голос, – число, соответствующее вашему нынешнему возрасту. Вам не надо ничего говорить, но когда представите это число, поднимите руку... Хорошо. Теперь, когда я начну считать в обратном порядке, начиная с тридцати трех, вы будете представлять себе каждое произнесенное мною число и будете становиться в соответствии с этим все моложе. Каждое число будет означать ваш нынешний возраст. Тридцать два... Тридцать один... Тридцать... По мере того как я считаю, ваши воспоминания становятся все более отчетливыми. У вас перед глазами встают картины из прошлого. И на протяжении всего времени ваша память становится все яснее и яснее.

Он начал обратный отсчет, делая перерывы секунд по тридцать между числами.

– Двадцать два... Двадцать один... В каждый возраст, который я называю, вы входите по-настоящему и полностью. Вы увидите себя двадцатилетним... Вспомните, каково это... Девятнадцать... и все время вы становитесь все моложе и моложе.

Вы возвращаетесь в отрочество, а память ваша становится все лучше и лучше. По мере того как мы продвигаемся в глубь времени, я прошу вас, поднимите руку, когда мы достигнем возраста, в котором произошло нечто важное. Четырнадцать... тринадцать... двенадцать... нечто вас потрясшее... одиннадцать... нечто, о чем вы старались забыть... а теперь вспоминаете... девять... теперь вспоминаете совершенно отчетливо.

Сколько вам лет, Мартин? Я жду ответа.

– Девять с половиной.

Голос, звучащий издалека и крайне неуверенно, – мой собственный. Это голос взрослого мужчины, имитирующего голос ребенка.

– Где ты?

– Дома, у нас дома.

– Опиши мне, как выглядит этот дом.

– Он красивый.

– Чем ты сейчас занимался?

– Идет дождь. Я промок. Если мама поймает меня, мне попадет. Не говорите ей ничего, пожалуйста.

– Ладно, я никому не скажу. А где ты был?

– Удил рыбу у Джонсонов. Пошел дождь, и я побежал домой. А они побежали тоже.

– Кто это они?

– Собаки, кто же еще? Я велел им убираться. Я кричал на них, а они меня не слушали.

– А где они сейчас?

– Убежали!

– Все убежали?

– Мне страшно...

– Чего тебе страшно?

– Темно... дождь... все скребется... стучит... ой... дождь...

– А кроме тебя кто-нибудь в доме есть?

– Никого. Только Мисси. Это дочка Цу-лай. Цу-лай нам готовит и моет полы. Но Мисси нельзя приходить сюда без нее.

– А где твои родители?

– Мама в гостях у миссис Гринлейк, а папа на службе.

– А братья?

– В школе. В Бостоне. Мы тоже туда скоро вернемся.

– А тебе этого хочется?

– Наверное, да.

– Продвинемся чуть-чуть, Мартин. А чем ты занимаешься сейчас?

– Ничем.