Прохор Степанович ходит по палубе довольный, животик вперед выпятил, руки потирает и хвалится каждому:

— Вот что значит сеть можжевельничком покурить! Ай да я! Ай да Прохор Щелкунов!

Тимка вылез из машинного отделения, глядит на помощника и посмеивается, свистеть ему Щелкунов запретил — примета, говорит, плохая.

В рубке тихо. С циркулем в руке Вергун привалился к штурманскому столику. Перед ним открытая лоция, карта района, а мыслями он далеко…

«Домой идем. Трюм полон рыбы, — думает он. — Небось в порту об этом известно каждому: радист разболтал по эфиру. Чего доброго, директор MPC сейнер встретит с оркестром. К Щелкунову на пирс «кубышка» его прикатится. Валя-хохотушка прибежит к Плицыну, к Тиме и то продавщица из рыбкоопа придет. Всех будут встречать родные да близкие. Только ко мне никто не придет. Конечно, — Вергун посмотрел на свое отражение в стекле эхолота, — лицом и ростом ты, Михайло, не вышел. До сей поры ходит Глаша на старое домовище. Думал, что было — того нынче нет: давно прошло и быльем поросло… А на поверку выходит, прошлое крепко в ее душу въелось. Конечно, ревновать к прошлому — палый лист ворошить…»

Но как Вергун не старался забыть прошлое, оно упрямо о себе напоминало. Случилось это зимой, месяца три назад… Экспедиционное судно Полярного научно-исследовательского института сообщило о скоплении трески на банке Копытова. Только «Вайгач» вышел из бухты — радиограмма: «Ожидается шторм десять баллов». Воротился «Вайгач» в порт. Идет Вергун по мосткам к дому, видит, спускается по лесенке Глаша. Принарядилась, словно на Первомай. На лице улыбка, какой его не дарила. Идет, на море смотрит — моря не видит. Что-то Вергуна в сердце ударило, остановился, переждал, пока Глафира на мостик спустится, и пошел за ней. Она идет, как всегда, — голова гордо запрокинута, ни на кого не смотрит. Поднялась по лестнице в поселок, прошла уличный ряд, вышла в падь, где кондаковское домовище стоит, замок открыла, вошла. Долго он ждал Глафиру, слышал, пела она что-то грустное, протяжное — слов не разобрать. Потом половичок стряхнула, у порога положила, замок заперла, ключ сунула под половик и прошла мимо. Вергун заглянул в окно — все чисто прибрано, над кроватью кондаковская берданка висит, на столе скатерть… И стыдно, что подглядывал, а совладать с собой не смог.

«Ко всем придут жены, а ко мне… — : думал он. — Да и какая она мне жена? Кондакова! Сколько раз в поселковый Совет звал — пойдем, Глаша, распишемся. «Нет, — говорит. — Я по мертвому памятник живой, а с тобой мне хорошо, спокойно. Так и будем жить». Так и живем», — вздохнул Вергун.

Судно кренится, крепче ветер, выше волна, а Щелкунов все куражится. Ноги у него тонкие, слабые; его то о надстройку, то о лебедку, то еще обо что шваркнет, а он хоть бы что — никого не замечает. Мусолит во рту химический карандаш, на газетном клочке цифры выводит, подсчитывает. Подбил Щелкунов итог и еще больше заважничал, полез в ходовую рубку.

— Слышь-ка, Михайло Григорьевич, у меня выходит, тонн двести, а то и больше мы взяли! Если на денежки перевести — не меньше как полмиллиона потянет! Вот фарт так фарт!

Как Вергун ни привык к рыбному духу, однако и ему было муторно: уж очень от Щелкунова селедкой разило и спиртом. Михаил

Григорьевич только отворачивался да, когда швыряло на него Щелкунова, легонько отпихивал помощника от себя и счищал прилипшие рыбьи чешуйки, которыми тот был густо разукрашен.

— А главное — сеть! — захлебывался Щелкунов. — Нет, ты погляди, Михайло Григорьевич, ведь до чего хитрую штуку придумали — капрон! Я весь порядок проверил.