Дядя Ваня наблюдал за моей праной минуты три, постоянно приговаривая «Эге» и «вот-вот». После этого он задвинул рамку обратно, взял карандаш, ручку и буквально за две минуты накидал эскиз.

Это было очень похоже на диковинный наконечник стрелы. Симметричный, с чуть изогнутыми режущими кромками, со сквозными долами возле древка, и с раздвоенным острием. Впрочем, это мог быть и наконечник копья, но не в моем случае. Таких совпадений не бывает. Это явно наконечник стрелы.

— Годится. — кивнул я, возвращая эскиз дяде Ване. — А бывало вообще такое, что клиенту не нравился эскиз?

— Один раз. — кивнул дядя Ваня. — Это был нынешний патриарх клана Висла.

— И что тогда делали?

— Держали, чтобы не брыкался! — хохотнул дядя Ваня, открывая лючок вместилища праны. — Эскиз сигмастера это же не просто рисунок от балды, это буквально-таки научно построенная модель, от которой отказаться — все равно что отказаться от сигмы в принципе! Разумеется, можно перерисовать эскиз, подобра другие линии, чтобы результат получился схож по параметрам, но это будет очень долго и очень трудозатратно, а в большинстве случаев визуально все равно будет похож. А теперь, молодой человек, извольте предоставить свое рабочее тело!

— Подождите секунду, для этого мне лучше сесть. — предупредил я и сел в кресло. — Вы же сможете мое рабочее тело поместить в машину самостоятельно?

— Если оно у вас не воздух, не газ или не что-то материальное, то конечно. — дядя Ваня пожал плечами. — До сих пор не понимаю, как сигмастер тех же Ратко делает им сигма-смесь.

— Нет, у меня все вполне материально. — заверил я, поднимая руку. — Только если один момент… Вы говорили, что лучшее время для нанесения сигмы это период полного истощения, верно?

— Ну да. — нахмурился дядя Ваня. — Но я что-то не пойму, к чему это…

— Я организую вам период полного истощения. — веско сказал я. — А вы сделайте лучшую сигму, которую только сможете.

И, не дожидаясь ответа дяди Вани, я закрыл глаза и вытащил из воздуха стрелу из чистой праны, уже готовясь к тому, что потеряю сознание.

И, возможно, не верну его…

Пришел в себя я от боли пополам со щекоткой. Неприятное и необычное ощущение поселилось в правой руке, над которой со своей чудо-машинкой стоял дядя Ваня. Он лишь коротко глянул на меня, улыбнулся и продолжил работу.

На моей руке, почти симметрично шраму на левой, уже был намечен контур сигмы. Она была ярко-фиолетовой, и будто бы слегка блестела. А дядя Ваня, орудуя жужжащей и дергающейся иглой руками, затянутыми в черные латексные перчатки, продолжал выводить аккуратные линии.

Это было и больно и приятно. И щекотно. И вкусно. Да, на языке поселился какой-то странный вкус, словно банан со сливками ешь. А вот пахло плохо, потом и какой-то застарелой грязью. В глазах вообще творилось что-то непонятное — в одном взрывался пламенный салют, другой видел мир в черно-белых тонах.

Все органы чувств будто сошли с ума, и центр этого безумия — моя правая рука. Словно я снова нюхнул везиума, только на этот раз — пальцами, и поэтому он добрался до мозга минуя легкие и не вызывая приступы кашля.

В какой-то степени так оно и было.

Хотелось смеяться и плакать одновременно, утешать и злиться, прыгать от радости и лежать скулить, завернувшись в одеяло…

Теперь понятно, почему Ника в тот раз со мной так странно разговаривала.

Когда тебе колят сигму, разговаривать нормально просто невозможно.

Существовать нормально — невозможно.

Это были четыре часа самой лютой и безумной пытки, какую я только мог себе представить.